Трент схватил его, побелев от ужаса:
– Сильвия?
Уэст не мог произнести ни слова, ответила Колетт:"
"– Сильвия! Они обстреливают квартал!
– Трент! – крикнул Брейт, но того уже не было, и догнать его было невозможно.
Обстрел прекратился, когда Трент пересек бульвар Сен-Жермен. Вход на Рю-де-Сен был перекрыт грудой дымящегося кирпича. Повсюду снаряды пробили глубокие воронки в тротуарах. Кафе превратилось в кучу камней и стекла, книжный магазин разбомбило от крыши до подвала, а маленькая пекарня, в которой давно уже ничего не пекли, теперь представляла собой груду кирпича и жести.
Он перелез через дымящиеся развалины и поспешил к рю-Турнон. Пожар на углу освещал улицу, а на стене банка, под разбитым газовым фонарем, сидел мальчишка и писал кусочком угля:
ЗДЕСЬ УПАЛ ПЕРВЫЙ СНАРЯД
Буквы зарябили в глазах у Трента. Убийца крыс закончил писать и отступил назад, чтобы полюбоваться работой, но, увидев человека со штыком, заорал и бросился бежать. Когда Трент, шатаясь, пересек разрушенную улицу, со всех дыр и щелей в развалинах навстречу к нему выбегали женщины и проклинали его.
Сначала он не мог найти свой дом, потому что слезы слепили его. Ощупью он нашел стену и добрался до двери. В сторожке консьержки горел огонь, там лежал мертвый старик. Ослабев от пережитого, Трент на минуту оперся о винтовку, а затем, схватив факел, бросился вверх по лестнице. Он хотел позвать Сильвию, но язык почти не ворочался во рту. На втором этаже он увидел куски штукатурки на лестнице.
На третьем в полу зияла дыра, и поперек лестничной площадки в луже крови валялась консьержка. Следующий этаж был его. Их. Дверь свисала с петель, в стенах зияли дыры. Он прокрался внутрь и без сил опустился на кровать.
Две руки обвились вокруг его шеи. Заплаканные глаза заглянули ему в лицо.
– Сильвия!
– О Джек! Джек! Джек!
На смятой подушке рядом с ними заплакал младенец.
– Они принесли его мне. Он мой, – всхлипнула она.
– Наш, – прошептал он, обнимая их обоих.
Снизу лестницы донесся встревоженный голос Брайта:
– Трент? Все хорошо?
Улица Нотр-Дам-де-Шам[51]
А помнишь, грустили мы в те дни,
Которые теперь считаем счастьем?
IЭта улица не была фешенебельной, не была убогой. Пария среди улиц – улица без лица. Считалось, что она была расположена за пределами аристократической авеню де л'Обсерватуар. Студенты Монпарнаса только свой квартал считали богемным, и презирали чужие.
