— Я сегодня же заберу детей, и домой мы вернемся только тогда, когда ты вернешь туда Явора! — Она направляется ко мне. — А ты... ты сильный, Явор! Ты боец! Помни это! Ты сможешь все преодолеть, не забывай о том, что мы тебя любим и всегда ждем домой.
Ее глаза снова заполняются слезами, и она обнимает меня, хотя знает, как я этого не люблю, но ей это позволительно. А затем незамедлительно уходит, не удостоив своего мужа даже взглядом.
— Присядь, — устало просит Раймон.
Я хромаю до стула и, шипя сквозь зубы, опускаюсь на него.
Сегодня болевые ощущения умножились во сто крат.
— Смотрю, друзей ты себе уже нашел?!
— Как видишь, — отвечаю безразлично.
— Явор, послушай меня внимательно. Через год я вытащу тебя. Постарайся только не нарываться на неприятности, — окидывает меня взглядом, — хоть это будет и проблематично...
— Я думаю, сатана вытащит меня раньше, и мои мучения закончатся.
— Я знаю, что тебе нелегко...
— Нет! Ты не знаешь!
— Я приложу все усилия, чтобы обеспечить тебе защиту, пока не вытащу отсюда!
— Засунь эту защиту себе в задницу! — встаю из-за стола и скрещиваю руки за спиной, давая понять надзирателям, что пора меня выводить.
— Явор!
— Поговорим через год, Раймон! Не приходи больше!
От его обещаний мне ни холодно, ни жарко, а вот то, что меня всего ломает, начинает всерьез волновать. Я слаб и уязвим. А здесь это недопустимо, если человек хочет выжить.
Возвращаюсь к себе в камеру, без сил заваливаясь на койку, но выдохнуть и расслабиться не успеваю. Звонкий звук сигнализации заставляет меня подорваться с кровати.
Шум подкованных ботинок и крики надзирателей раздаются по всем этажам. Я медленно подхожу к решетке и, свесив руки через решетку, просовываю голову в проем.
— Еще один самоубийца, — раздается голос из соседней камеры. Я поворачиваю голову в сторону собеседника. Татуированный мексиканец подходит ближе. — Каждый день здесь кто-то сводит счеты с жизнью. А ты, я смотрю, крепкий орешек, — скалится, оголяя два золотых зуба. — Пауло, — протягивает руку, но я не отвечаю ему рукопожатием.
— Явор, — бросаю сухо. Парень поджимает губы и убирает руку.
Наш диалог прерывают приближающиеся шаги и шорох, будто тяжелый мешок тащат по земле. Так и есть. Два надзирателя волокут за ноги тело. Мужчина так сильно избит, что его опухшее лицо невозможно рассмотреть из-за множественных ссадин и синяков. Внезапно они останавливаются напротив моей камеры, а худощавый тюремщик с блядскими усиками, делает шаг ко мне навстречу.
