А в бюджете же денег якобы нет, так и придумали, все предприниматели, какие есть заметные, все скинулись, кто во что горазд. Ну а взамен им почет, любовь мэра и часы, прям будто часов ни у кого своих не имеется. Толик вон площадку детскую построил в парке, за домом культуры, ему вот часы взамен дали. Еще неплохо сменялся. Некоторым поболе раскошелиться пришлось. Вон, Гришка Ягупов, с рыбобазы, тот фонтан городской чинил, миллиона в два ему часы вышли, а мы ничего, в триста тысяч всего и отделались. Зато именные.
— Удобно, если где обронишь, сразу видно, кому нести, — согласился Илья.
— Он же ремешок еще днем порвал, когда от Эдика уходил, — объяснила тетка.
— Я знаю, — кивнул Лунин, — я там у забора ремешок нашел. Обрывок.
— Где ж ты все так искать научился? — покачала головой тетка. — Али нюхом чуешь?
Не дождавшись ответа от Ильи, она продолжила:
— Пришел он домой, говорит, мать, часы я попортил. И на стол кладет. Я глянула, часы-то и целые. Ремешок подрал только. Ну я его и успокоила.
Спи, мол, завтра все починим, будет лучше прежнего. Ко мне с утра Витек должен был заскочить, водитель наш, — объяснила она Илье, — ему как раз в город на склад за товаром ехать надо было. Вот я ему часы отдать и собиралась. Заедет в магазин, там ему и подберут, чтоб похоже на прежний. Не шибко велика проблема-то. Так что часы я в карман нагрудный и положила. А когда над Дашкой склонялась, они, видать, и вывалились. Я налью еще?
— Да, — протяжно выдохнул Лунин.
Его «да» желания выпить вовсе не означало.
Пить, особенно водку, в этот момент ему совсем не хотелось. «Да» символизировало лишь удивление от того, что цепочка мелких, ничем не примечательных событий привела Анатолия в следственный изолятор, а его самого в город своего детства, о существовании которого он благополучно давным-давно забыл и был готов не вспоминать всю оставшуюся жизнь.
— Ну и правильно, — неверно поняла его тетка, быстро наполнив обе рюмки. Она взглянула на Илью набухшими, покрасневшими глазами и вдруг предложила: — Давай, что ли, Дашеньку помянем.
Ведь все ж любил ее Толик-то.
— Угу."
"Почему-то слова, приходящие в голову Лунина, состояли из двух, трех букв максимум. Глядя на тетку, растерянную, не знающую, что ей делать, и не понимающую, что вскоре будут делать с ней самой, он вдруг, совершенно неожиданно для себя, вспомнил далекий июнь уже совершенно неизвестно какого года. Тогда, кажется, ему было двенадцать, а быть может, уже тринадцать лет.
