Милый мой, ненаглядный,
Сколько зим, сколько лет минёт?
Милый мой, нежный, добрый, славный,
Лишь о тебе моя душенька поёт,
Что же ты ко мне всё не явишься?
Лишь о тебе моя душенька поёт,
Что же ты ко мне всё не явишься?
Али ночью тёмной, али ночью лютой
Ты в лесу дремучем уж забродил?
Али нож разбойничий, али нож лукавый
Сердце твоё пылкое подло поразил?
Лишь о тебе моя душенька поёт,
О тебе все печали и скорби.
Верю-уповаю, милый мой придёт,
Что же ты ко мне всё не явишься?
Верю-уповаю, милый мой придёт,
Что же ты ко мне всё не явишься?
Холопы, приставленные к государю, уж и впрямь тревожились – али они чего не так служат? Отчего лик царский всё делается суровее, грознее? Отчего нелюдимость его да безмолвность разрезается резкими возгласами, славящими новобрачных, а затем вновь царь делался угрюмее, нежели был до сих пор.
Премного гостей пировали за столом, и премного из них отошли, растянув гуляние по всему раскинутому по реке поместью. В нескольких верстах от дому, ежели миновать славные Басманские конюшни да скотный двор, и ежели не сворачивать к пасеке, а идти прочь от неё, так прийти можно к пологому песчаному берегу.
Уж осень стояла, так что не за купанием сбрелись нынче мужики. Поснимали рубахи, да вымазались свиным жиром, чтобы врагу сложнее ухватить было. Алёна уж здесь была с прочими холопами, растирая спину и грудь Штадена. Генрих уж стягивал руки грубой тряпицею, готовясь к кулачному бою.
- С Богом, Андрюш. – прошептала Алёна на ухо опричнику.
Штаден ответил грубым рыком, да сплюнул наземь.
Поводу для драки не было и в помине - то была просто славная забава. Немец уж было маленько заскучал у Сицких, проверяя, кабы всё славно шло.
Мало о коих страстях Андрея-немца знала братия, да уж что не дурак он подраться – то к бабке не ходи. Свирепел он, паче, нежели на службе супротив усадеб да дворов изменников, паче, нежели на казнях, хоть и был Штаден лютейшим палачом.
Нынче же он сцеплялся в пьянящем упоении. Немец мог снести много ударов, хоть кувалдой дубась – а всяко, выжидал Генрих, как придёт его черёд – и уж тогда не здоровилось никому.
Всё одно, ежели враг обходил Штадена ростом, да размахом. В сердце Генриха поднималась всесжирающая ярость, неистовый огонь, затмевающий всё белой пеленой.
Генрих приходил в себя, возвращаясь разумом в пресную трезвость да здравость рассудка, когда уж враг его лежал на земле, придушенный захватом, али хрипло сплёвывал кровь с разбитым лицом.