Ибо он разгадал намерения коварного врага и тем помог своему достойному учителю — Лешаге, доблестному и светлому рыцарю, — сокрушить многотысячное войско людожегов и столь же многочисленную свирепую армию волкоглавых.
Да и здесь, в нескольких днях пути, у Сарычевой горки, его разумение и личная доблесть спасли от разгрома наш отряд и даровали жизнь достойному караванщику Тимуру, сыну Исмаила. Конечно, он предан своему избавителю, разве могло быть иначе? — песнопевец почтительно склонил голову.
Староста поморщился, сочтя за лучшее не настаивать.
Пусть уж эти двое остаются при своем оружии.
«Но, быть может… — в голове его мелькнула шальная мысль, — если этот страшный уродец так ловко командует войсками, то и здесь придумает что-нибудь полезное?»
Он покосился на свое немудрящее воинство. Что и говорить, эти ремесленники и огородники не ахти какие бойцы. Хоть они и готовы умереть, защищая порог собственного дома, но, увы, это будет бесцельная смерть. Их попросту всех перестреляют у этих самых порогов.
— Что ж, если так, — смягчая тон, протянул староста, — мы будем рады принять вашу помощь.
Раненых осмотрит наш лекарь. Если им суждено выжить, он это увидит и сделает все, что надлежит. А нам бы очень не помешал какой-нибудь план боя, иначе тут долго не выстоять. Враги легко перебрасывают свои взрывные заряды через внешнюю стену. Нас тут перебьют, даже не вступая в честную схватку!
— План боя… — задумчиво протянул Марат, и глаза его подернулись серой поволокой. — Я видел, раненых понесли в дом, что над обрывом скалы…
— Именно так, — не понимая, что на уме у чудища, подтвердил отец Лилии.
— Угу, понятно, — он на какое-то время замолчал. — Скажите, — вновь заговорил чешуйчатый после паузы, по мнению старосты, несколько затянувшейся, — когда мой друг Лешага оставлял автоматы и патроны в качестве выкупа за девушку, там были еще заплечные мешки с веревками и крючьями. Вы забрали их?
— Забрали, а как же? — чуть обиженно отозвался глава селения. — Нам все сгодится.
— Тогда несите их поскорее сюда.
Я знаю, что делать.
* * *"
"Лил была тиха и бледна. Она шла, едва переставляя ноги. Ей чудилось, как односельчане один за другим приближаются к ней, идут, не разбирая дороги, сквозь кусты, через стволы деревьев. Подходят, чтобы проститься. Она тихо плакала, шептала себе под нос едва слышную мольбу: «Не надо, не надо, ведь вы еще живые, может, все еще обойдется!» А те, кого она знала и помнила с детства, не отвечали, просто кивали головами и растворялись без следа.
