Струйка крови уменьшилась и почти совсем прекратилась, и только тогда Флинн откинулся на спину и закрыл глаза.
Благодаря небольшим водоворотам и завихрениям в течении реки, а также волнению, вызванному поднимающимся утренним ветерком, островок под ним тихонько раскачивался и колыхался. Флинн устал, ужасно, невыносимо устал, а это покачивание успокаивало его. И он погрузился в сон.
Разбудили его боль и отсутствие ощущения успокоительного покачивания. Боль выражалась в тупой и непрекращающейся пульсации крови, которая билась у него в ноге, отдаваясь в промежности и в нижней части живота.
Преодолевая головокружение, он приподнялся на локтях и окинул взглядом свое тело. В результате того, что нога его была туго стянута сплетенной из травы веревкой, она распухла и посинела. Он целую минуту отрешенно смотрел на нее, не совсем понимая, что к чему, пока не вспомнил все, что с ним случилось.
– Гангрена! – проговорил он вслух и рванул узел. Веревка отвалилась, кровь с новой силой хлынула по венам в ногу, пронзив ее острой, мучительной болью, он ахнул от неожиданности, сжал кулаки и стиснул зубы, чтобы не закричать.
Боль немного улеглась, осталось лишь тупое и монотонное биение крови в ноге, и он снова хрипло, как человек, страдающий астмой, задышал.
Потом перемена в его положении дошла до сознания, и Флинн, близоруко щурясь, огляделся вокруг. Течение реки снова принесло его к мангровым болотам, в лабиринт множества проток между небольшими островками дельты.
С начавшимся отливом уровень воды упал, и плотик остался на илистом берегу. От ила несло вонью гниющей растительности и запахом серы. Рядом с ним расположилась компания больших зеленых речных крабов. Щелкая клешнями и пуская пузыри, они трудились над мертвой рыбой. Их глазки на тонких стебельках то и дело поднимались и удивленно вертелись в разные стороны. Заметив, что Флинн пошевелился, они бочком, угрожающе вскидывая клешни с красными кончиками, отступили, чтобы быть поближе к воде.
Вода! До сознания Флинна вдруг дошло, что слюна во рту его густа и тягуча, а язык прилип к нёбу. Сожженное безжалостными солнечными лучами, разогретое изнутри воспалившейся раной, тело его напоминало раскаленный котел, который жаждал быть наполненным влагой."
"Флинн пошевелился и тут же закричал от боли. Пока он спал, нога его задеревенела. Она была похожа теперь на тяжелый якорь, навсегда приковавший его к папирусовому плотику.
