Двое из его верных аскари подняли его на ноги, и вместе они заковыляли дальше, пока дебри высокой травы не закончились; преследователи оказались на берегу речной излучины, откуда открывался вид на тысячу ярдов вниз по течению.
Громкие выстрелы подняли со своих мест тучи птиц, и теперь их испуганные стаи беспорядочно метались в воздухе над зарослями тростника. Тревожные крики пернатых сливались в неприятно режущий ухо хор, нарушая благостную тишину рассветного утра. Кроме них, кругом больше не видно было ни единого живого существа.
От одного берега до другого на изгибающейся водной глади реки виднелось лишь несколько плавающих островков папирусной травы да множество плотных, спутанных сгустков растительности, оторванных течением и неторопливо дрейфующих к морю.
Тяжело дыша, Герман Флейшер сбросил с себя руки двух услужливо поддерживающих его аскари и лихорадочно стал обшаривать взглядом водную поверхность, надеясь увидеть мелькающую на ней голову Флинна.
– Куда же он пропал? – в отчаянии прошептал он.
Дрожащими пальцами он вставил в магазин парабеллума новую обойму.
– Куда же он пропал? – повторил комиссар еще раз.
Но ни один из его аскари не рискнул привлечь к себе внимание, решившись ответить на этот вопрос.
– Он должен быть где-то с этой стороны!
Ширина Руфиджи здесь была не менее полумили, и Флинн не мог переплыть реку всего за несколько минут с того момента, когда они видели его в последний раз.
– Обыскать берег! – приказал Флейшер сержанту. – Найти его!
Сержант с облегчением повернулся к своим подчиненным, быстро разбил их на две группы и выслал на поиски вверх и вниз по течению реки.
Флейшер медленно вернул пистолет обратно в кобуру, защелкнул клапан, потом достал из кармана носовой платок и вытер лицо и шею.
– Пошли! – рявкнул он в сторону сержанта и двинулся обратно к лагерю.
Добравшись до лагеря, он увидел, что его люди успели установить складной столик со стулом.
В еще тлеющий костерок Флинна вдохнули новую жизнь, и туземный повар из тех же аскари уже готовил завтрак.
Сидя за столиком в расстегнутом на груди кителе и зачерпывая ложкой овсяную кашу с диким медом, Флейшер поймал себя на том, что еда, а также приятное воспоминание о радикальном характере, с которым была исполнена экзекуция четырех захваченных пленных, поднимает ему настроение.
