Тамара Алексеевна буквально ворвалась в спальню Панфиленко и встала. Маша даже ударилась о ее спину.
– Где? Где этот засранец?! – сначала шепотом, а потом во все горло закричала Тамара.
– Он пропал. – В горле Маши пересохло, поэтому из ее рта вырвалось что-то подобное шипению.
– Что ты там шипишь?!
Тамара подошла к кровати и сдернула покрывало.
– Все чисто, – скорее сама себе сказала Тамара Алексеевна. Потом сдернула белоснежную простыню и показала Маше. – Чисто!
– Он пропал, – повторила Маша уже громче.
Тамара будто и не слушала девушку. Она, все еще не веря собственным глазам, понюхала простынь.
– Странно.
– Тамара Алексеевна! – закричала Маша. – Да послушайте вы, наконец! Сережи нет! Он исчез! Пропал!
– Как нет? Так что, он не нагадил, что ли? – Женщина недоверчиво посмотрела на простыню, потом перевела взгляд на Машу. – Так что, он сбежал? – Тамара Алексеевна отбросила простынь и, едва не сбив Машу, выбежала в коридор. Ее слоновий топот разносился по всему Дому инвалидов. Девушка вышла следом.
Слоноподобная Тамара Алексеевна добежала до лестничного проема с грациозностью, которой позавидовала бы даже Майя Плисецкая, развернулась и крикнула Маше: – Ни слова! Я сама!
Очевидно было одно: если она найдет Сережу…
Ох, лучше б не нашла, подумала Маша и пошла на свой пост.
Все-таки нагадил, паршивец! Да как изощренно! Это хлеще, чем за Петром Анатольевичем дерьмо убирать. Тем более что Тамара к нему никогда и не притрагивалась. Именно поэтому она и старшая сиделка, ночная богиня этих уродливых троллей.
Да, троллей. Таких же, как ее жирная мамаша. Ох, как жаль, что ее уже нет в живых. Ну ничего, Тамара поквитается с этими.
Все детство, все свое долбаное детство Тамара провела у бесчувственных ног этой жирной троллихи. Тамарка, принеси то, принеси се. А моменты, когда она с улыбкой на жирных лоснящихся губах мочилась в постель, даже и не сказав, что ей нужна «утка», запомнились Тамаре на всю жизнь. Материны насмешки, когда Тамара со слезами на глазах отстирывала дерьмо от посеревших простыней, просто выводили ее из себя.
Но она ничего не могла с этим поделать. Папаша, приползавший каждый вечер пьяный, не был Тамаре помощником. Но он хотя бы не требовал к себе столько внимания, сколько мать.
Все закончилось в один прекрасный (прекрасный, разумеется, для Тамары) день. Ей тогда было лет пятнадцать. Девочка в тот день, сославшись на легкое недомогание, отпросилась с двух последних уроков и направилась домой.
