Учитывая, что нас разделяло всего несколько метров, им вряд ли удастся произвести все эти манипуляции и не умереть в процессе.
— Почему не можешь, Фольки? — удивился мужичок, названный Броном. — Что за дела-то?
И у него, и у пузатого «крестьянина», который продолжал держать в объятьях вырывавшуюся Риту, не было видно никакого оружия. Вряд ли оба страдали тяжёлой формой хоплофобии, поэтому, скорее всего, их игрушки просто отдыхали до поры до времени в якобы сломанной телеге. И для того чтобы эти игрушки достать, ребятам понадобится какое-то время — следовательно, из всей компашки наименьшую опасность представляли именно они.
— Ты чего молчишь-то, брат? — спросил Брон. — Почему выпить со мной не хочешь? Неужто правду про тебя Ингвар думал, что ты к Ворону переметнулся?
— Нет! — возмутился Фольки. — Меня схватили его люди, но до самого Ворона довести не смогли...
— Почему? Впрочем, не отвечай! Бросай поводья, хватай кружку и за бражкой всё обстоятельно расскажешь!
— Да не могу я, Брон, — расстроенно сообщил северянин.
— Не могу! И повозку эту, и кобылу, и девку тебе отпустить придётся...
— Чего???
Бандиты, услышав слова Фольки, громогласно расхохотались.
— Почему это я должен отказаться от добычи? — спросил Брон, когда смех затих.
— Потому что я нанялся на службу и взял плату за целую седмицу...
— А мне-то что с того?
— Уговор у меня... Не могу я тебе ни девку, ни телегу с лошадью отдать...
— Я ничего не понимаю, — сообщил Брон.
С ним было трудно не согласиться. Фольки, из которого обычно слова лились сплошным потоком, вдруг утратил всю свою разговорчивость.
С балаболами всегда так: когда не надо, они трещат без умолку, а когда надо — двух слов связать не могут.
— Охраняю я их, понимаешь? — недовольно пробурчал северянин. — За плату. Слово я дал, и уговор заключил... Долг у меня, понимаешь? Нельзя уговор нарушать — предки не простят. Поэтому не могу я тебе ничего отдать...
Фольки всё делал неправильно. Говорил не то, вёл себя не так... Нужно было давить на алчность, врать, изворачиваться и сулить больший барыш взамен упущенного, а он зачем-то пытался воззвать к порядочности.
Слово и долг для подобных людей пустой звук — это было написано на бандитских рожах аршинными буквами. Удивительно, что северянин, проживший с ними бок о бок не один день, не понимал таких элементарных вещей.
Жаль, я не мог сам вести диалог — юный Феликс Обрин был совсем не той фигурой, с которой стали бы считаться прожжённые головорезы.
