Если я откликаюсь даже на такой пустяк, неужели я не знала бы, что мужа нет в живых?
– Я повидал в жизни немало и потому уверен: женская интуиция бывает иной раз ценнее заключений аналитика. Это письмо служит очень убедительным свидетельством в вашу пользу. Но если ваш муж жив и способен писать письма, почему он к вам не вернулся?
– Не понимаю. Даже представить себе не могу.
– В понедельник перед уходом он ничего не говорил?
– Нет.
– И вы удивились, увидев его на Суондам-лейн?
– Очень.
– Окно было открыто?
– Да.
– Может быть, он вас звал?
– Может быть.
– Как я понял, он только крикнул что-то неразборчивое?
– Да.
– Вы подумали, что он звал на помощь?
– Да. Он махал руками.
– Но это мог быть возглас удивления. Он неожиданно увидел вас, удивился, вскинул руки?
– Возможно.
– И вы подумали, его кто-то оттащил от окна?
– Он исчез так внезапно.
– Он мог отпрыгнуть сам. Вы видели кого-нибудь в комнате?
– Но ведь этот ужасный человек сознался, что был там. И ласкар стоял у подножья лестницы.
– Именно так.
Ваш муж, насколько вы могли разглядеть, был одет в свое обычное платье?
– Только без воротничка и галстука. Я видела отчетливо: шея у него была голая.
– Он упоминал когда-нибудь в разговорах Суондам-лейн?
– Никогда.
– Вы замечали какие-нибудь признаки того, что он принимает опиум?
– Нет.
– Спасибо, миссис Сент-Клэр. Это было главное, что мне хотелось прояснить. Теперь черед ужина и сна – завтра нам предстоит насыщенный день.
В наше распоряжение предоставили комнату с двумя кроватями, просторную и удобную, и я, утомленный недавними приключениями, быстро нырнул под одеяло.
Шерлок Холмс, напротив, был из тех, кто, имея перед собой нерешенную загадку, на несколько дней, а то и на неделю забывает об отдыхе, тасует факты, рассматривает их под разными углами, пока не раскроет истину или не убедится, что данных для этого недостаточно. Скоро я понял, что он намерен бодрствовать всю ночь. Он снял пиджак и жилетку, надел просторный синий халат и принялся собирать подушки с кровати, софы и кресел.
Из них он соорудил подобие восточного дивана и устроился на нем, скрестив ноги и положив перед собой унцию шега и коробок спичек. Он сидел в тусклом свете лампы, молчаливый, недвижный, зажав во рту старую вересковую трубку и устремив пустой взгляд в угол потолка; на резких орлиных чертах его лица играли отблески. Таким я видел его, когда засыпал, и в той же позе застал, проснувшись от внезапного возгласа; комната была залита ярким летним солнцем.
