Автобус должен был остановиться, пассажиры — надеть противогазы… Рядом со мной сидела совсем ветхая старушка, у нее было спокойное и даже отрешенное выражение лица.
Я вдруг подумала — еще не хватало, чтоб сейчас завыла сирена! Как мне тогда быть и что делать с этим божьим одуванчиком? Да она умрет от страха тут, на моих руках. И, как водится в таких случаях (не поминай черта всуе!), именно взвыла сирена. Старушка обернулась, внимательно посмотрела на меня, сказала спокойно: «Не бойся, девочка», и стала быстро раскрывать мою (!) коробку, чтобы помочь мне надеть противогаз.
И вот тогда перед моими глазами мелькнул выколотый на ее предплечье синий лагерный номер.
Она-то не боялась этой дурацкой воздушной тревоги. Она прошла такие испытания, по сравнению с которыми воздушную тревогу в израильском автобусе можно было даже считать развлечением.
Помню, в ту минуту меня окатило безысходно горькой волной родственности. Буквально: пронзило трагическое ощущение длящейся в тысячелетиях обреченности, потрясла извечность — не ситуации, не жизни, не судьбы… а экзистенциальной невозможности увильнуть от участи всего народа…
Говорят, повстречав за границей соотечественника, израильтянин от избытка чувств бросается ему на шею.
Не знаю. По-моему, израильтяне за границей — это особый жанр, особое батальное полотно. Они все время и везде орут. Их видно: на улицах, в магазинах, в музеях, в кафе, на вокзалах и в аэропорту. Итальянцы тоже ведут себя за границей весьма свободно. Но, условно говоря, итальянцы меня не волнуют, мне за их державу не обидно.
И где-нибудь в Амстердаме на площади Рембрандта, услышав за спиной радостный вопль на иврите: «Офир, Офир, глянь на эту прикольную штуку, ой, я умираю!» — я стискиваю зубы и говорю мужу: «Господи, ну почему они везде орут!» На что он мне спокойно отвечает — евреи, мол, столько веков повсюду вынуждены были говорить вполголоса, что до сих пор наораться не могут.
Я стесняюсь израильтян за границей так же, как стеснялась бабушки, которая в трамвае говорила с соседкой на идиш.
Я дергала ее за подол и шипела: «Бабушка! Говори по-русски!» Кстати, поскольку человек платит по всем счетам, заплатила и я: по приезде моя пятилетняя дочь требовала, чтобы, заходя за ней в садик, я не говорила по-русски.
«Лучше молчи, — умоляла она, — пусть думают, что ты немая».
А когда — через два года — в переводе на иврит вышла моя книга, она схватила ее и потащила в школу показывать учительнице.
