На несколько секунд экран ослепила солнечная вспышка — мужчина вышел на улицу. И тут же свернул к ступенькам, спускаясь вниз. Там было ещё темнее. Тусклый свет от масляных ламп на стенах едва ли хотя бы мало-мальски освещал пространство, скорее просто мерцал грязно-жёлтыми пятнами в каменных нишах, мелькающих по бокам от идущего. В конце пути — грузная деревянная дверь, обитая железом, со здоровенным наружным засовом. Я такие в погребах видела. В очень-очень старых домах. Подобное — редкость: скрипучие, неудобные, рассохшиеся от времени, часто заедающие.
Вот и сейчас мужчина, отодвинув затвор, дёрнул за специальное кольцо несколько раз, прежде чем дверь поддалась с противным скрежетом. За дверью — и вовсе кромешная темнота.
Секунды три…
Щелчок.
Узко направленный луч фонаря ударил в дальний угол, сместился левее, обрисовал сгорбившийся силуэт. Порванный, весь перепачканный пиджак обтягивал ссутулившиеся плечи. Лица не видно. Колени в дырявых брюках согнуты, подтянуты и прижаты, обхвачены руками.
Голова опущена.
И всё равно…
— П-папа, — мой голос дрогнул, предательски охрип, меня саму словно порывом ветра швырнуло ближе к телефону.
Чтобы разглядеть лучше. Удостовериться.
Хотя незачем.
Я узнала бы его из тысячи подобных…
— Папа! — выкрикнула уже громче.
Он услышал. Вскинул голову. Тогда-то я и сумела рассмотреть до боли знакомые и родные черты: давно небритый, лохматый, с залёгшими под глазами синяками, отец сильно похудел, и даже подняться на ноги, едва попытался, не смог.
Упал.
— Дочка? — донеслось до меня слабым голосом.
Снова поднялся. На этот раз — на колени. Покачнулся. Опять упал.
— Да, папочка, это я! Папа! Я… — не договорила.
— Дочка, не смей! Слышишь?! — выкрикнул в ответ отец. — Не смей! Что бы они тебе не обещали, не смей, слышишь?!
Слышу…
И не слушаю.
В ушах зашумело. К горлу подкатила тошнота. Разум предательски разлетелся на миллионы осколков чистой боли. Каждый из них вонзился мне в голову — нисколько не меньшей, возвращающейся во сто крат сильнее.
Я не собиралась быть слабой, поддаваться ей. Но слёзы застилали глаза, обожгли и покатились по щекам. Я вцепилась в телефон изо всех сил, когда Амир попытался его отобрать и вернуть себе.
— Дочка! Ты слышишь мен… — оборвалось.
Не только его голос. Сердце моё оборвалось. Скатилось куда-то в самую глубину грудной клетки. Словно исчезло. Перестало биться и существовать. Ничего не слышала я больше.
