Обладал потрясающей харизмой и располагал к себе. Жаль, был тяжело болен.
— Чем? — я стиснула пальцами столешницу.
— Последняя стадия онкологии. Ему не так много оставалось, и со временем длительные поездки начали даваться с трудом.
— А что говорил сам Туманов по поводу обвинения? Он смирился?
— Нет. О, нет. Он анализировал каждую секунду и мгновение. Ситуация его не отпускала. Он продумывал каждый шаг участника этой трагедии, расписывал на бумаге и показывал мне. Вы знаете, он же был гением. Мог решить в уме самую сложную математическую задачу, сложить и разделить такие числа, от которых у вас зарябило бы в глазах.
Он ремонтировал наши старые железяки, устанавливал новые программы.
— Вы записывали ваши разговоры?
— Конечно. Я записывал. Как и с любым другим пациентом.
— А можно на них взглянуть?
— К сожалению, нет. Архив сгорел несколько лет назад.
— Если вы считали, что Туманов страдал психическим расстройством, зачем вы выписали его из клиники?
Врач достал из ящика стола мешочек с очищенными грецкими орехами.
— Будете?
Я отрицательно качнула головой, и он зашуршал целлофаном, развязывая мешок.
— Я и не выписывал. Ему отказали в повторном слушании. Адвокат больше не захотел его вести, а государственный написал прошение, но получил отказ. Кстати, думаю, адвокат мог бы многое вам рассказать о том деле. Хотя, сейчас он довольно известный. Вряд ли станет ворошить прошлое.
— Вы говорите, что Туманов был не опасен, а вам известно, что при побеге он убил своих конвоиров?
— Заметьте, я сказал, что не опасным он вошел в стены этого здания.
И да, убил. Жестоко убил. Если бы он был жив, я бы охарактеризовал его, как жестокого и хладнокровного преступника, опасного для общества. У Туманова было обостренное чувство справедливости. Я бы сказал — фанатичное. Именно оно и беспокоило меня всегда.
Я задала еще несколько вопросов о Косте и собралась уходить. Я хотела немедленно поговорить с Димой, надеялась, что он расскажет мне о том деле. Ведь он был адвокатом Туманова и ему, наверняка, известны все подробности.
Я встала из-за стола, поблагодарив врача, а потом вдруг неожиданно для себя спросила:
— А его можно было бы вылечить?
— От чего? От обостренного чувства справедливости?
— Нет, — я нахмурилась, — от его заболевания.
— Как я вам и сказал, психиатрия — это неизведанная бездна. Что-то мы изучили, что-то до сих пор неподвластно нам. Я бы не сказал, что излечение возможно… но долгая ремиссия — очень даже.
