Где-то раздавался треск рации.
— Убийство и самоубийство. Убирайте журналистов. Никаких интервью. Никакой информации.
Крики справа заставили вздрогнуть:
— Это сестра убитого. Это Мирослава Белозерова. Там. Возле полицейских. Ее не пускают в дом. Снимайте. Берите лицо крупным планом. Мирослава Лазаревна, что вы знаете о случившейся трагедии? Почему ваш отец застрелил Дмитрия и покончил с собой? Ответьте нам.
Что они говорят? Бред какой-то. Отец мертв? Дима мертв? Этого не может быть. Я же говорила с мамой утром… я же говорила с ней и слышала голос отца.
К горлу подступила тошнота, мимо проехали первые носилки, и мне удалось вырваться из хватки полицейского, подбежать и сдернуть простынь. Я не закричала и даже не вздрогнула, когда посмотрела в застывшие глаза Димы. Опустила взгляд к груди, где на белой рубашке отчетливо виднелась черная дырка, вокруг которой расползлось багровое пятно.
Кто-то подхватил меня под руки и только тогда я поняла, что медленно оседаю на землю.
ГЛАВА 22. Мирослава и Константин
В участке было невыносимо холодно. Как в и в морге. Так холодно, что мне казалось, у меня пар изо рта вырывается. И в голове шум. Непрекращающийся вой какой-то персональной сирены. И тревога от него зверская.
— Мирослава Лазоревна, у вашего отца и брата были серьезные конфликты?
Я смотрела на черный кофе в прозрачном стакане следователя. На то, как крошки оседают на дно. Закручиваются в вихре и медленно падают.
Красиво и хаотично. Как пепел. Отец любил именно черный кофе. Густой и вязкий. Горький.
Любил, когда я заносила ему в кабинет дымящуюся чашку и тихонько ставила на стол.
— Они не особо ладили. Вроде.
Голова кружится, как будто я на карусели, и слабость дикая, колени подгибаются. Кажется, что я кружусь, как эти черные точки в его чашке. И падаю. Падаю. Падаю.
— Может быть вам известно, какой именно конфликт мог повлечь за собой такую трагедию?
— Нет, — я подняла взгляд на следователя, сминая пальцами шарфик и чувствуя, как безгранично устала.
Словно заболела, и у меня высокая температура. Щеки горят, а мне холодно и спать хочется. Только твердо знаю, что уснуть не смогу. В глазах печет невыносимо.
— Простите, что задерживаю вас, но я обязан задать вам вопросы. Так положено.
Так положено. Звучит как какой-то приговор. Где-то и кем-то положено задавать вопросы кому-то, у кого больше нет семьи.
