Но потом глаз твой обвыкается, и ты подмечаешь, что все эти посудины искусно сгруппированы, дабы вкупе с петлистыми дорожками, травянистыми лужайками, взгорками в древесной поросли и рощицами создать иллюзию пейзажа. И ты понимаешь, что эти природные виды беспрестанно меняются: вот эта рощица появилась только нынче, а вон та лужайка еще вчера была фруктовым садом. Становится ясно, что двор преображается в соответствии с временами года или даже настроением его смотрителей.
Воистину гениальный способ устройства питомника!
Я бродил по двору, вбирая впечатления, а затем подошел к калитке, за которой скрылся А-Мед.
Оказалось, она снабжена глазком с хитроумной заслонкой. Приникнув к нему, я увидел заросшее камышом болотце, через которое бежала извилистая тропа. Она упиралась в ограду еще одной усадьбы, размером превосходящей питомник и выглядевшей крепостью.
Пока я разглядывал эту крепость, ворота ее вдруг распахнулись, выпустив около десятка человек, и я успел увидеть нечто вроде роскошного сада с павильонами и каналами.
Потом ворота закрылись, а группа двинулась к питомнику. Один человек, заложив руки за спину, шел чуть впереди, и по тому, как все другие почтительно поотстали, я понял, что он-то и есть тот самый «начальник» Линь Чон.
Надо сказать, он обладает впечатляющей внешностью, и я воспользовался возможностью хорошенько его рассмотреть.
Наверное, странно так говорить о китайце, но, поверь, милая Пагли, я не сочиняю: Линь Чон смахивает на кардиналов эпохи Возрождения, чьи портреты так часто писали итальянские мастера! Сходство не только в богатом одеянии, оно простирается дальше: орлиный нос, брыластые щеки, пронзительный взгляд из-под нависших век; другими словами, лицо, в котором читаются ум, порочность, жестокость и сладострастие.
Я успел отскочить от глазка, прежде чем меня застукали. Когда калитка отворилась, я уже вновь бродил меж горшков, сделав вид, что только этим и занимался.
В питомник вошли Линь Чон и А-Мед, все прочие — слуги, приспешники, охранники или кто они там — остались дожидаться за оградой.
Минуту-другую Линь Чон меня разглядывал, словно оценивая, и я уж хотел приветствовать его на ломаном английском, но тут он сам заговорил, и, клянусь, дорогая Пагли, я бы удивился меньше, даже если бы вдруг у меня под ногами разверзлась земля. Ибо вопрос «Как живете-можете, мистер Чиннери?» был произнесен с чистейшим лондонским выговором!
Кое-как оправившись от изумления, я ответил:
— Прекрасно, сэр.
