Она ходит по холлу из стороны в сторону в обычном халате, с колтуном на голове и безумным блеском в глазах. И тут замечает нас.
— Давид! — восклицает и улыбается во все зубы. — Посмотри на нашу крошку! Она прелесть, не правда ли?
У меня набатом бьется сердце, тело покрывается потом, когда я замечаю, что на руках у Миланы подушка. Возле нее стоит мама, с тревогой глядя на свою любимую дочь.
— Наконец-то! — выдыхает Стефания при виде Горского, но когда ее взгляд падает на меня, то губы ее поджимаются.
— Мама, что она здесь делает? Убирайся! — впадает в истерику Милана, когда Давид берет меня за руку.
— Пусть уйдет! Тварь!
Она начинает бесноваться, словно совсем сходит с ума. Мне страшно, но в то же время жалко сестру. Ей явно нужна помощь.
— Я подожду снаружи, — шепчу Горскому и иду на выход.
Думаю, им стоит разобраться самим. Он вроде как хочет меня остановить, но всё же отпускает, уважая мое решение. Спустя полчаса он выходит из дома донельзя раздраженный и расстроенный, но поговорить нам не удается, в этот момент подъезжает машина отца, из которой выходит он сам.
— Какие люди, — язвит он, когда замечает меня, а затем щурит глаза, увидев, как сзади ко мне приближается Давид.
— Не ожидал увидеть меня? — слышу по голосу, что мужчина улыбается, говоря эти слова моему отцу.
Тот замирает, а затем хмурится, берет себя в руки. Вот только хватает и этой доли секунды растерянности на его лице, чтобы понять, что он не ожидал увидеть Давида живым и здоровым.
— Не думал, что тебе хватит совести явиться к нам с Евой, — фыркает Стоцкий.
— Что, совесть даже не мучает, что жену бросаешь ради ее сестренки? А тебя, Ева? Хорошо спишь по ночам?
— Кто бы говорил, — вырывается у меня, в воспоминаниях отчетливо встает тот вечер, когда он с отцом Давида поплыли на лодке рыбачить, а я сидела на берегу и игралась с веточками.
Один короткий случайный поворот головы — и на всю жизнь в память намертво впечаталась картина, как отец душит Горского и выбрасывает за борт. А потом ловит мой взгляд и начинает торопливо плыть к берегу…
Отец сводит брови на переносице, но тут вперед выступает Давид.
— Это ведь ты хотел от меня избавиться, Лев, — щурит глаза Горский, с вызовом глядя на отца.
Последний вздергивает подбородок и скалится в ответ.
— Не понимаю, о чем ты. Ты — муж моей дочери Миланы, так что я рад, что из аварии ты вышел живым и… невредимым, — говорит размеренно, слова отца могут обмануть кого угодно, но только не меня.
