Каким-то чудом мне повезло и удалось сбавить скорость, но столкновение с деревом предотвратить не вышло. Благо отделался только царапинами да трещинами в ребрах.
— А как же… Почему… — лопочет шокированная Ева, с осторожностью трогая мой торс, боится повредить мне что-нибудь.
— Мне жаль, Ева, — печально говорю ей, а затем, собравшись с мыслями, говорю: — Думаю, что тормозную систему испортил твой отец.
Странно, но вместо шока вижу совершенно другую реакцию. Ни капли она не удивлена, скорее, наоборот. Тишина…
— Я должна была тебе сказать, но отец… — произносит вдруг она.
— Хочет забрать детей и акции себе, — договариваю за нее, на что получаю ее виноватый кивок. — Да, я уже знаю.
— И что теперь будет? — спрашивает Ева, опираясь спиной о мой торс. — Отец… Он же хотел меня признать недееспособной, психопаткой, выходит. Олег мне всё рассказал, поэтому я и решила бежать.
Целую ее в висок, не виню за то, что решила защищать себя и детей, хотя и колет внутри, что не доверилась мне раньше. Впрочем, я еще успею завоевать ее доверие.
Я перебираю ее мягкие светлые локоны, ощущая тепло в груди от того, что она и дети рядом. И пусть нам еще многое предстоит, но, зная, что они стоят за моей спиной, чувствую, что мне любая трудность по плечу. Главное — обрести доверие.
— Позвоню знакомому в полиции, пусть расследуют это дело, — произношу с осторожностью, понимая, что если всё выяснится и окажется, что это был Стоцкий, то от правосудия ему не уйти.
— Давид, мне нужно тебе сказать кое-что и показать, — вдруг она напрягается и отстраняется, тянется к телефону.
— Про то, на что намекал Олег в аэропорту? — делаю догадку, а затем ее тело и вовсе замирает, глаза судорожно бегают из стороны в сторону, но я не наседаю.
Пусть всё идет своим чередом, всему свое время. Доверие — вещь хрупкая, нужно взращивать его постепенно и не упустить тот момент, когда мы достигнем пика, и не испортить отношения, как прежде.
— После аукциона я говорила с отцом, — сглатывает Ева, кожа ее покрывается мурашками, а руками она обнимает себя.
— А после, когда шла в свою комнату, невольно подслушала чужой разговор. Миланы и… мужчины.
Привстаю, понимая, что сказанное мне не понравится. Нет, я не испытываю ревности к какому-то мужику, если уж Милана решила устроить личную жизнь, но состояние у Евы такое, что это явно что-то более серьезное.
— И о чем они говорили? — спрашиваю напряженным тоном.
— О моем… убийстве! — выпаливает она, словно сама себе не верит.
