Эрден же, наблюдавший эту картину (он был следующий на очереди по примерке тюремных браслетов), лишь покачал головой. А потом подошел и сам протянул запястья.
Тюремщики, готовившиеся и этот Измаил брать штурмом, были потрясены не меньше, чем Илас, давший бой поработителям. После, когда мужчин выводили из здания, дознаватель на презрительное фьеррино «предатель» ответил лаконично:
– Если тебя начали насиловать, расслабься и получай удовольствие. Процесс так и так логически завершится, хочешь ты того или нет, но при сопротивлении потери будут больше.
Довод дознавателя Иласа не убедил, и он больше не проронил ни слова, гордо игнорируя бывшего сокамерника.
Вели их, кстати, по улицам безлюдным. Такой маршрут был выбран Миртором Хопкинсом не случайно. Армикопольский инквизитор всеми фибрами души жаждал искоренить мракобесие и ересь, покарать отродия тьмы, но, будучи человеком, любящим порядок во всем, предпочитал, чтобы умерщвление происходило на месте, для этого отведенном: в огне.
Подстрекаемая же слухами толпа могла порвать осужденных в клочья еще на подходе к кострищу.
Конвой не чеканил шаг. Зачем? Эта показуха хороша только на площади, под барабанную трескотню. Не шел с оголенными мечами. Случись что, стражники успеют достать, а так… иззубренными акинаками, изъятыми из ножен, только булыжники уличные скрести. Весит, к слову, сея орясина изрядно, и, хоть невелика, оттягивает руку, клоня оную к земле с неумолимой силой.
Впрочем, конвоиры и не филонили. Они бдили. В меру, конечно. Но этого бдения было достаточно, чтобы и Илас, и Эрден поняли: вырваться из кольца охранников им не удастся, даже если попытаться раскидать конвоиров. Камнем преткновения (а заодно и якорем), о который рушился любой план побега, была цепь: надежная, круглозвенная, выкованная на совесть. Она со страстью любовницы льнула к кандалам узников, связывая их. Концы же ее крепко держали в руках двое стражников, идущих по бокам от конвоируемых.
Илас ощущал себя тем счастливчиком, которого судьба догнала, вцепилась и сейчас тащила к алтарю, причем по залету, а не по велению сердечному. И был в таком же восторге от предстоящей церемонии, что и гипотетический «жених».
Эрден же озирался по сторонам, словно был иностранцем в музее: то привставал на цыпочки, то оглядывался назад, то в попытке увидеть что-то через затылок впереди идущих вытягивал шею.
