Командир взял юнца за грудки да в сторону Иласа кинул со словами:
– Прикрой кутенка!
Тот затих тогда, жался побитой собакой, верой и дружбой клялся, хогановым знаком божась.
Отбили атаку… а через седмицу юнец вновь нос задирать начал, дескать, не по положению ему, герцогу высокородному, в одной казарме с виконтовскими да баронетскими отпрысками хлеб делить.
При следующем налете прошила кутенка стрела насквозь, и никто об этом не жалел. Война – дело такое, смерть здесь привычная гостья.
С тех пор затаилось у Иласа недоверие ко всем обласканным деньгами и славой: только такие получали от жизни все лучшее, причем бесплатно.
От образования в престижном академуме до безраздельного внимания первых красавиц. Впрочем, последние не обделяли вниманием и блондина, причем именно вниманием, не сильно усердствуя в матримониальном желании, потому как многие знатные фьеррины гулять предпочитали с красивыми, а выходить замуж за богатых.
И сейчас, именно в камере, при словах о дружбе и товариществе вспомнилось Иласу, что перед ним не просто Эрден, а сын великого инквизитора, приближенного к трону едва ли не больше, чем императрица.
Такому наверняка судьба все приносила на рушнике и с поклоном.
– Опыт – вещь нужная, но порою бесполезная. Не знаю, кем был тот, кто заставил тебя так думать, но жить богато вовсе не означает – жить хорошо. Я двадцать лет потратил, чтобы выйти из тени отца. Даже в дознаватели в шестнадцать сбежал именно потому, что на этот департамент инквизиция влияния не имеет. Сотрудничает – да, но надавить не может.
Когда с самого детства по твоим следам крадется шепот «он сын того самого… жаль, никчемный будет, ну да отец все ему устроит…», противно становится, муторно на душе. Оттого и начинал с самого низа. А то, что в шрамах весь – не отцова заслуга, как и должность, которую занимаю. Да, не всем везет с родительской любовью, но если сам ее не испытал, винить других не след…
Говоривший выдохся, а Илас, сгорбившись, понуро молчал."
"«Еще немного, и уйдет в себя, начнет копаться.
Зря сорвался… Этот белобрысый хоть и дурак, но дурак честный, правильный, такому скажи, что причина в нем самом – себя же съест изнутри», – подумалось дознавателю.
– Ладно, извини. Сорвался… – протянутая рука, не по-аристократически мозолистая, с белой ниточкой-меткой от шрама была лучшим доказательством непростого жизненного пути, пройденного говорившим.
Илас поднял глаза. В его взгляде вальсировала стуженьская вьюга.
– И ты извини.
Мужское рукопожатие.
