В тот вечер, когда Фрэнсис встретила Джона, она, несмотря на усталость, не торопилась домой: Элис еще с утра была в дурном настроении, и Фрэнсис предстоял очередной вечер конфликтов и ссор, поэтому она решила воспользоваться хорошей погодой и немного прогуляться. Доехала на трамвае до набережной Виктории и прошлась вдоль берега Темзы. Воздух был теплым и прозрачным. Вечернее солнце разливало золото по воде.
Облик города полностью изменился с тех пор, как Фрэнсис впервые приехала в столицу: куда ни взглянешь — повсюду солдаты.
И лишь немногие из них казались здоровыми и полными сил. Большинство вернулись из Франции на родину; сутулые фигуры, уставшие молодые мужчины с состарившимися лицами, с глазами, в которых можно было прочитать весь тот ужас, который они видели. Многие потеряли ногу и с трудом передвигались на костылях, у других не было руки или глаза. Медсестра вела по дороге молодого человека лет двадцати с еще детскими чертами лица. Повязка закрывала его глаза. Он то и дело качал головой и бормотал себе под нос какие-то несвязные фразы.
Продавец газет держал над головой «Дейли мейл» и кричал: «Всеобщая воинская повинность! Нижняя палата парламента принимает решение о всеобщей воинской повинности! Премьер Асквит проголосовал!»
«Теперь они пошлют туда еще больше наших парней», — подумала Фрэнсис с ужасом.
Она вынула из кармана пару монет и купила газету. Повернувшись, чтобы идти дальше, столкнулась с каким-то господином.
— Извините, — сказала она рассеянно, подняла глаза и изумленно воскликнула: — Джон!
Он тоже был удивлен.
— Бог ты мой, Фрэнсис! Что ты здесь делаешь?
— Просто гуляю. А ты?
— Я был по делам в суде. — Они находились недалеко от Темпла. — И, кроме того, я тоже хотел немного погреться на солнце.
Они растерянно смотрели друг на друга.
— Давай немножко пройдемся, — наконец предложил Джон.
И только в этот момент Фрэнсис заметила, что на нем военная форма.
Они уже дошли до Нортумберленд-авеню, а она до сих пор не отошла от шока.
— Ты едешь во Францию? Почему? Ты ведь депутат парламента.
Ты не должен этого делать!
— Но я хочу. Я кажусь себе трусом, сидя здесь, дома. Другие подставляют грудь под пули, а я веду красивую, безопасную жизнь. Я добиваюсь этого с тех пор, как началась война.
— Ты не боишься? Судя по тому, что пишет Джордж, там очень страшно…
Джон криво улыбнулся.
— Ужасно боюсь. Но было бы хуже, если б я самому себе не смог больше смотреть в глаза. Как только надел эту форму, я стал чувствовать себя лучше.
