Ставит еще две тарелки, для себя и для сына и, со скрипом ножек стула по паркету, усаживается во главе, стола самодовольно заявляя:
– Только зря потеряешь время и попортишь свои белые перышки.
– А я не белоручка. Переживу как-нибудь.
– Ну-ну.
– У вас есть, что мне на этот счет сказать?
Михаил поднимает взгляд и открывает рот, явно собираясь выдать свою очередную фирменную грубость. Но его перебивает появившийся на кухне сын Дима."
"Румянцев отводит от меня свой взгляд и хватается за вилку. Дима садится за стол по правую руку от отца со словами:
– Чего на завтрак? – придвигает тарелку и цокает.
– Я ненавижу яичницу, пап!
Я присаживаюсь напротив и придвигаю свою тарелку. А зря! За такую глазунью со шкварками можно душу дьяволу продать. Она так аппетитно пахнет, а домашние яички такие ярко-желтые, что рот моментально наполняется слюной.
Я хватаюсь за вилку и слышу новое возмущенное Димино:
– А че-нить нормальное есть похавать? Бутеры там, хлопья.
Михаил запихивает в рот кусок глазуньи и спокойно заявляет:
– “Че-нить” нормального «похавать» нет.
Ешь давай и не выкобенивайся. Милка вон, – кивает, – жует и не жалуется.
– М-м, шпашибо, ощень вкушно, – киваю с набитым ртом.
Румянцев закатывает глаза.
– Милка, – ржет задиристый пацан, – это как корова, что ли? Прикол.
Я давлюсь куском сала, не вовремя закинутым в рот. Закашлявшись, хватаюсь за горло. Мне между лопаток прилетает смачный удар ладонью от дикаря. Пока я, прокашлявшись, прихожу в себя, перед моим носом вырастает стакан с водой.
А хозяин дома, грозно рыкнув, выдает:
– Ты – взял вилку и работаешь челюстями, – в адрес Димы. – А ты – не болтай за столом с набитым ртом, – это уже в мой адрес. – Все всё поняли? Развели тут… балаган.
Мы с Димой переглядываемся. Я, как приказано, продолжаю дожевывать свою порцию молча. А парнишка фыркает и вылетает из-за стола с криком:
– Не буду я это есть. Сам ешь свою глазунью, понял?!
– Значит, ходи голодный. Я тебе не мать, сопли подтирать не буду.
Дима дергается и отшвыривает вилку.
Я в немом офигевании вижу, как этот бесстрашный ребенок подхватывает со стола тарелку, дергает дверцу под раковиной и… вываливает глазунью в урну, швыряя посудину в пустую раковину. А потом разворачивается и, наигранно громко топая босыми ногами, уходит.
Я смотрю на Михаила. Тот даже бровью не ведет, продолжая уминать свою порцию завтрака. Я же так и сижу с открытым ртом, провожая фигуру дерзкого парня взглядом. Худой, высокий, подростково-угловатый. Пока.
