Раз за разом опускал меч, вколачивая в Мамаева всю ярость огня, щедро разбавленную моей собственной. Во все стороны летели искры, сталь звенела, как наковальня в кузне — пока чужая рука не выпустила оружие.
— Вот и все. — Я ботинком отшвырнул меч Мамаева под ноги Зубовым. — Вы проиграли, барон.
— Иди к черту, ублюдок!
— Но вы еще можете спасти свою жизнь. Я досчитаю до трех, — продолжил я, не обращая внимания на оскорбления, — и если успеете начать рассказывать, кто заплатил вам за этот балаган…
— Захлопни пасть! — Мамаев кое-как уселся, прижимая к груди искалеченную руку.
— Ты даже представления не имеешь, какие люди…
— Один, — невозмутимо произнес я.
— Я тебя не боюсь! Ты, мальчишка, сын шлюхи и…
— Два.
— Нет! Ты не посмеешь меня убить! — Мамаев оскалился и попытался повернуть голову так, чтобы встретиться взглядом с кем-то из Зубовых. — Ты не можешь…
— Три. — Я перебросил меч из левой руки обратно в правую. — Время вышло, барон.
Мамаев не успел даже вскрикнуть.
Клинок врезался ему в плечо между шеей и ключицей, разрезая плоть, как масло. Я вложил в удар всю силу, что у меня была, и меч не снес голову, а прошел через тело наискосок и с алыми брызгами вырвался на волю чуть выше пояса. Барон вытаращился, попытался посмотреть на рану, подавшись вперед…
И развалился надвое, заливая кровью утоптанную землю пустыря.
— Матерь милосердная, ну и силища… — пробормотал кто-то за моей спиной. — В жизни не видел такого удара!
Я шагнул вперед, крутанул меч в руке и с размаху вогнал его в землю прямо перед младшим Зубовым.
Старший уже испарился — видимо, полностью утратил интерес к происходящему, когда я разделал его ручного барона на две части. И решил то ли вернуться в ратушу, чтобы там дожидаться решения судьи, то ли вообще отправиться домой в Гатчину, оставив брата разбираться во всем.
— Не забудьте прибрать за собой, Константин Николаевич, — усмехнулся я, указав на лужу крови. — Надеюсь, вы получили, что хотели.
Зубов оскалился, сжал кулаки, но, конечно же, не посмел огрызнуться. Взглянул на меня с ненавистью, развернулся и пошел прочь — с каждым шагом все быстрее, будто убегал, бросив на поле боя своего неудачливого солдата. За ним потянулись вольники, офицеры и князья — уже не торопясь, без суеты, с которой собирались на пустыре четверть часа назад. Представление закончилось, и больше смотреть здесь было не на что.
А я остался стоять.
