За ним онемеет рука — сначала по локоть, а потом и выше, пока не превратится из почти совершенного и умелого инструмента в бесполезный кусок плоти. И тогда…"
"Увлекшись, я едва не пропустил очередной финт. На этот раз Мамаев не стал атаковать мечом. Вместо этого сначала изобразил замах, а потом вдруг в два шага сократил дистанцию и попытался свободной рукой поймать меня. Я позволил его пальцам сомкнуться на запястье, а потом сам рванул вперед и ударил. Даже не кулаком — лбом, чуть пригнувшись и целясь в переносицу.
Слегка промахнулся, однако барону все же пришлось отступить, ругаясь и вытирая ладонью кровь с разбитых губ.
— Нечестно! — заверещал младший Зубов, шагая в круг. — Вы видели это? Видели⁈
— Я все видел. — Орлов поднял руку, и по кончикам его пальцев пробежали белые искорки. — Отойдите, Константин Николаевич, или, клянусь Матерью…
Дослушать я не успел — Мамаев снова бросился ко мне, с гулом прокрутив в руке клинок. Боль и злоба удвоили тающие силы, и он снова атаковал, как и раньше.
Однако на этот раз я уже не отступал, а бил в ответ. Орлов запретил любые заклинания, но тело и без них дышало жаром первородного пламени, и я едва мог сдерживать рвущуюся наружу мощь. То, что начиналось, как судебный поединок, с каждым мгновением все больше напоминало драку, в которой мог остаться только один победитель — и только один выживший.
Мамаев уже не стеснялся самых грязных приемов, однако я не уступал, лихо орудуя не только мечом, но и всем арсеналом доступных мне конечностей, и на каждую подлость отвечал грубой силой.
Которой у Стража всегда в избытке — в отличие от смертного. Барон еще пытался юлить, отступая, но я уверенно гнал его к краю круга — туда где стояли Зубовы, на лицах которых злобное торжество понемногу сменялось ненавистью.
Выругавшись, Мамаев рухнул на одно колено, зацепил пальцами и попытался швырнуть мне в лицо горсть земли. И я снова оказался быстрее: прикрыл глаза плечом, перехватил меч левой рукой и ударил снизу вверх, целясь в не успевшую метнуться назад конечность.
Попал. Раздался крик, и мой клинок в первый раз окрасился кровью. Отрубленные пальцы разлетелись в стороны, а сам Мамаев завалился на спину, едва успев выставить меч, чтобы хоть как-то закрыться от падающего сверху лезвия.
Бежать ему было некуда, и я больше не пытался искать слабое место в защите. Просто бил, орудуя клинком, как дубиной… Или так любимым мной молотом.
