И тогда я, поскуливая, ждала, когда мне вернут станок, и я смогу продолжить свое художество на его мыльных щеках и шее.
Я нехотя снимала бритвой последние остатки белой пены, и у меня на лице явно читалось недовольство, как у ребенка, который понимал, что мультик уже закончился и пошли титры. Внезапно в спальне раздалась трель сотового, от неожиданности я вздрогнула, и увидела, как на скуле Барретта медленно проступает кровь от пореза.
— Я поранила тебя, прости, — тихо прошептала я, но Барретта это мало волновало — вытирая полотенцем остатки пены с кровью, он уже выходил из ванной.
Мне не понравился этот звонок. Не знаю почему меня преследовала эта паранойя, но после ночного пробуждения от неясного сна я будто бы ждала, что что-то произойдет, что нашу с ним гармонию нарушат. Спрыгнув с раковины, я направилась за ним, машинально сжимая бритву в пальцах.
А Барретт уже говорил по телефону, вернее слушал абонента и, судя по его спокойной маске и сжатым в тонкую линию губам, он был недоволен услышанным.
Внезапно на долю секунды я увидела, как по его лицу пробежала эмоция, знакомая мне эмоция — когда он был зол, его уголок рта немного кривился. Наконец он спокойно произнес ""сейчас буду"" и, бросив телефон на постель, посмотрел на меня. Это был неуютный для меня взгляд. Задумчивый. На секунду мне показалось, будто сейчас он создавал в своем сознании некую схему дальнейших действий и был где-то далеко.
— Что-то случилось? — подогнув пальцы ног от волнения, тихо спросила я, нервно сжимая бритву в руках.
— Все в норме, — ответил он и направился в гардеробную, на ходу бросая: — Иди в свою комнату одеваться. Лат уже готовит завтрак.
Но я ему не верила, я знала, что что-то происходит. Я ощущала это по его состоянию. Будто он к чему-то готовился. Я чувствовала по его походке, как он весь сгруппировался, будто хищник перед прыжком, я видела это в выражении его глаз — холодных, отстраненных и… бездушных. Такие глаза бывают у акул перед нападением на жертву.
Вопреки указанию, я направилась за ним в гардеробную, где он уже в футболке, надев джинсы, застегивал ремень. Этот лязгающий звук, будто звон пыточных цепей, почему-то еще больше меня укоренил в мысли, что что-то происходит.
— Ты надолго? — осторожно поинтересовалась я, видя, как он накидывает длинное кожаное пальто.
— Нет, — коротко проинформировал он и, потянувшись рукой к выдвижному ящику, на секунду застыл, рассматривая мой шарф, висевший рядом.
