Он как раз сегодня должен к восьми выйти.
– Игнат Олегович. Ну что? – тут же отвожу его в сторону от остальных ребят. – Выгнали мерзавку? Или сдали?
Вроде стыдно должно быть. Она ведь реально предала, подставила, причем грязно так, играя со мной. Но я ее оставил, потому что не могу выгнать. Потому что снова хочу ее. Даже вот такую, нечесаную, грязную, в моей сперме.
– Нет. Оставил. Пригодится еще.
– Ну тоже верно.
– Да, короче, Саныч, о том, что узнал, не распространяться.
– А ваш арест как объяснить, не задают вопросов?
– Первый раз что ли.
Где живем-то? – но, кстати, что интересно, пялились, но вопросами не сыпали ребята. Но сегодня у меня маска: «Не походи, убью». Так что не удивительно. – В общем, держи язык за зубами. Может еще какого крота найдем.
– Понял.
На работу начали стекаться люди, возле входа уже образовалась очередь тех, кто хочет попасть сегодня в клуб. Тем более, что сегодня приглашен довольно именитый ди-джей. И мне бы по-хорошему его дождаться, представить, но я все скидываю на Пашу, а сам иду наверх.
И впервые очкую перед тем, как войти в кабинет. Потому что ни черта не знаю, как себя с ней вести теперь. И она ж нихера мне не помогает.
Глава 24. Оля
Реву под струями душа, как дура. Дура, потому что надеялась хотя бы на толику жалости с его стороны. Жалость и Игнат. Кажется, теперь все, что мне приходится от него ждать, это недовольство и агрессия. Холодная вода хоть немного дает облегчение, как если под дождем стоять. Заглушает боль, чувство одиночества и страха.
Он ведь никогда меня не простит и никогда не полюбит. И теперь те мечты, которые я лелеяла неделю назад, кажутся безвозвратно испорченными, как пожелтевшие черно-белые фотографии в старом пыльном альбоме.
Зубы уже стучат, но я продолжаю стоять и глотать слезы, пока меня не оглушает крик.
– Совсем дура! Вода ледяная!
Сильная рука бьет по крану, а затем вытаскивает меня из душа. Игнат шумно дышит, смотрит волком, который вот-вот загрызет.
– Оля, о чем ты думаешь, а? Заболеть хочешь? Сдохнуть от воспаления легких?
А если и сдохнуть?
– Можно подумать, Вам есть до этого дело, – хочу оттолкнуть его, но он же каменный, непрошибаемый и такой красивый.
Ну почему он такой красивый. И почему вместо того, чтобы ударить его, я устало прикладываюсь к его груди и реву. Снова реву.
Игнат выдыхает, отстраняет меня и смотрит на посиневшие от холода губы, злится, матерится. Берет полотенце и начинает меня растирать.
