Они же у вас? Вы же их сохранили? – Вера заволновалась.
– Конечно, сохранила и не хотела бы с ними расставаться, – Татьяна поправила очки. – Они мне, знаете ли, памятны…
– Да отдай ты эти чертовы серьги, Таня! – донеслось из машины: Иван не выдержал.
– Что? Кто… Ваня?! – Женщина сунулась к окошку, ахнула, отшатнулась. – Ваня… Ты как же…
– Как, как… А так! – Иван полез из машины, как медведь из берлоги. – Случай представился, дай, думаю, разберусь наконец, что же такое случилось. Кто тебя так обидел, Таня? Мать моя? Так ее в моей жизни больше нету.
Или я? Так я готов повиниться, исправиться. Хочешь, на колени встану? – Он действительно начал поддергивать брюки, собираясь опуститься в дорожную пыль.
– Нет, Ваня! Ванечка, это только я одна виновата! – Татьяна подхватила его под локти, удержала.
– Ну не ты одна, – донесся со двора голос девушки, уже не смеющейся. – Но вообще-то давно уже можно было все исправить.
– Я ни-че-го не понимаю, – нашептала Людмиле Любовь Антоновна. – А ты? Что здесь сейчас происходит?
– И где мои серьги? – хмурясь, добавила Вера.
– Идем, идем! – Татьяна увлекла Ивана во двор.
Остальные остались стоять за забором, недоуменно переглядываясь.
Прошло минут пятнадцать.
– Вы нас простите, пожалуйста! – Дверь дома распахнулась настежь, стукнувшись ручкой о стену. – Мы тут заговорились и забылись… Вот ваши серьги!
Татьяна прошагала по дорожке: в одной руке высоко на весу – серебряные серьги с камнями, в другой, опущенной, крепко зажата ладонь Ивана.
– И денег не надо! – Сережки перешли к Вере.
Та растерялась:
– Но как же…
– Так, все прекрасно, теперь мы можем возвращаться, – засуетилась обрадованная Любовь Антоновна. – Вера, Люда, садитесь в машину…
– Простите, – перебил ее Иван и оглянулся на двор, где появилась девушка с ребенком, снова смеющаяся. – А вы не могли бы…
– Подвезти вас? – Догадался Пашка и показал радостно смеющейся девушке большой палец. – Конечно, только придется потесниться.
И снова ехали битых два часа, и опять Иван объяснял, держа за руку Татьяну:
– Маманя-то, оказывается, не виновата.
Ну, то есть, она, конечно, пилила Таню, маманя по-другому не может…"
"– Но ушла я не поэтому! – Татьяна подалась вперед, чтобы быть поближе к Пашке и Людмиле, сидящим впереди. Оглянулась: – Вань, я сама объясню, хорошо? – Вздохнула. – Это Лариска натворила, дочка, вы ее видели с Санечкой, внучком моим… Когда мы с Ваней сошлись, Лариске было тринадцать. Такой противный возраст! Все не так, все поперек.
