Вряд ли он что-нибудь понял, но он был достаточно чутким, чтобы оставить друзей в покое.
— Пойдем отсюда, Олежка, — Юра тронул Олега за локоть. Я ожидала взрывной реакции, но Олег спокойно возразил:
— Разве ты не понимаешь, что произошло?..
— У многих сотен миллионов мужчин и женщин серые глаза.
— Это пустая отговорка, старик, — Олег повернулся к Юре и взглянул ему в лицо. — Мне ли не знать ЭТИ глаза… И не говори, что я свихнулся. Я сейчас, как никогда, в своем уме.
— И все же, ты МОГ ошибиться. Я ХОЧУ, чтобы ты ошибался.
— Оборотни Извекова ходят стаей. А этот был здесь один и прятался, подслушивая нас…
— Олежка, дружище, пожалуйста… Зачем ты?..
— А затем, — Олег стиснул плечи друга и, встряхнув его, четко и спокойно произнес: — Ей было плохо, и она пришла к нам с тобой. А мы отловили ее и пытали своими руками. И убили. Понимаешь, что мы с тобой сделали?
Юра закрыл глаза. Было видно, как дрожат его челюсти, стиснутые в судорожном напряжении.
Единственное, чего мне хотелось в эту минуту: объяснить все ребятам, чтобы не мучались они бессмысленным сознанием вины.
Тем более, что никто, кроме меня, не виноват в том, что они снова переживают такую муку. Но увы, я никак не могла это сделать.
Самойлов и Хромчук, молча копавшие в двух шагах от ребят, остановили работу и переглянулись, глядя на странную сцену. Затем один из них что-то шепнул другому и, воткнув в землю лопату, поспешно пошел к машине.
«Извеков!»
«Да? Тебе опять нужен подонок Извеков.» — горько отметил Валерий.
«Как мне теперь быть? Я не хочу больше этого видеть.
»
«Ты капризничаешь. Хочу, не хочу, могу, не могу. Я не бог. Я не могу воскресить Екатерину Орешину. Никто не просил тебя приходить сюда. Ты сама заставила их страдать, теперь некого винить в этом.»
«Валерий! Не может быть, чтобы все так осталось!»
«Прости меня. Я очень зол. Но я не хочу больше удерживать тебя. Ты еще можешь быть счастливой. Ты даже не представляешь, куда ты сейчас попадешь… Это красивый спокойный мир, почти точная копия нашего мира.
Все узнаваемо, все, что тебе дорого, снова будет с тобой. Даже больше, чем ты можешь себе пожелать…»
Неожиданно прорвавшийся у Валерия поток красноречия вызвал во мне отчаянный протест. О каком красивом мире и покое можно говорить, когда все так тяжело и отвратительно…
«О чем ты, Извеков? Предел моих мечтаний — суметь когда-нибудь заплакать.»
«Бедная девочка… Это так просто. Прости, что не сделал этого раньше…»
Переполнявшая меня лавина горя неожиданно ослабла.
