– Еще он мне замечания будет делать!»
– Я, значит, померла? – уточнила она на всякий случай.
– Померла, – кивнул ангел.
– И сижу тут, значит, мертвая?
Ангел покосился на нее неодобрительно.
– Мертвая, как же. В гробу и в белых тапочках. Сама не видишь?
Елизавета оглядела себя. Платьишко хлопковое любимое, с васильками. Косынка. Гроба с белыми тапочками не наблюдается.
Она удовлетворенно хмыкнула: ну ладно…
Сидеть на облаке ей, надо сказать, нравилось. Было почти как в детстве, когда маленькая Лизка залезала на поваленную сосну у края обрыва, пробиралась по стволу к середине дерева и усаживалась на него верхом, размахивая руками и выкрикивая всякие глупости ветру и реке навстречу.
И волосы так же сдувало со лба теплой волной, и внутри было столько счастья и свободы, что, казалось, на них можно взлететь в небо, как на реактивной тяге.
Она подергала ангела за край крыла.
– Слушай! А ты меня в эту, как ее… в преисподнюю не сбросишь?
– Ты говори, да не заговаривайся, – рассердился ангел, дернув крылом.
– Делать мне больше нечего, как в ад тебя кидать.
Елизавета успокоилась. Не сбросят, значит. Вот и чудненько. По этому, с крыльями, сразу видно, что честный ответственный человек, не шелупонь какая-то.
– Я вот чего не понимаю, – сказала она, поразмыслив. – Давай уж начистоту, мне перед тобой притворяться как-то не с руки.
– Давай, – согласился ангел.
– Я ведь жизнь-то прожила не слишком хорошую, верно?
Ангел сочувственно кивнул.
– Врать не врала, убивать не убивала, – перечислила Елизавета.
– Но и любить никого не любила. Людям некоторым пакостила! Ох, и помянут же они меня недобрым словом!
– Да уже поминают, – успокоил ангел. – Подлая ты, говорят, была старушонка.
– А еще что болтают? – нахмурилась Елизавета.
Ангел на секунду прищурился.
– А не надо было стоять под стрелой! – известил он, явно копируя кого-то. – То есть под гномом.
– Гришка языком чешет, пьяная рожа, – безошибочно опознала Пудовкина. – Никакого уважения к покойнице! Ух, я б его…"
"Она спохватилась и искоса глянула на ангела.
Тот укоризненно покачал головой:
– Вот жеж ты вредная душа.
– А я о чем! – обрадовалась Елизавета. – Вредная! Я тебе про то и талдычу! За что же, объясни, меня сюда взяли?
Она обвела рукой розовую, как шиповниковый цвет, облачную пену.
Ангел поднялся и посмотрел на нее сверху вниз насмешливо и тепло.
– А за пуделя, – легко сказал он.
Подмигнул Елизавете Архиповне, взял ее за руку и повел, утопая по колено, в сторону поднимающегося солнца.
