Не одинокий верный муж требовался ей, а муж без вины виноватый, окончательно раздавленный гнусным обвинением, дрожащий и пресмыкающийся. Вот это была бы достойная месть самодовольной Нинке Сысоевой. Алевтина утверждала себя на семейном Олимпе и собиралась властвовать там до конца жизни.
Потому и Макару Илюшину нашептала, что видела этих двоих в саду. Кое-что присочинила, конечно. А главное, было поздно: пронырливый парнишка все разузнал и без нее. Алевтина надеялась, что он Гришке все кишки вымотает, обвинив в убийстве.
Однако ж промахнулась.
Ничего, она свое возьмет. Алевтина даже знала, как именно это случится.
Она для виду повозила газетой по стеклу, с удовольствием наблюдая, как Гришка морщится от скрипа, но не смеет выразить недовольство. Протерла подоконник. Глянула на часы.
И фортуна ей улыбнулась: дверь приоткрылась, и в приоткрывшуюся щель вошел пудель Лаврентий.
– Ты куда это? – прикрикнула Алевтина. – А ну ступай, ступай отсюда!
Пудель растерянно остановился посреди комнаты.
Григорий оторвался от счетов и изумленно взглянул на жену.
– Ты чего, Аль?
– А пускай не привыкает тут шастать! – огрызнулась она.
– Так это… того… тут вообще-то его дом!
– Наш дом, а не его! Пошел, пошел отсюда! Пусть в коридоре околачивается.
Алевтина махнула на пса рукой. Тот попятился.
Большой злости к собаке в ней не было. Но она заметила, что Гришка проявляет к животному несвойственную ему нежность, и решила пресечь это на корню. У нее было смутное ощущение, что его сегодняшняя трезвость каким-то образом связана с Лаврентием, но она не могла его поймать и оформить в слова.
Гриша странным долгим взглядом посмотрел на жену.
– Не трогай его, – мягко попросил он. – Старенький он. Слабенький. В коридоре холодно.
– О собаке заботишься так, как о жене никогда не заботился!
– Ну не глупи…
Но Алевтину уже несло на волне сладко будоражащей злости.
– Пошел вон, тебе сказано! – прикрикнула она на собаку. Пес попятился.
– Он ведь плохого никому не делает, – увещевательным тоном произнес Григорий. Обычно румяная его физиономия слегка побледнела.
– Грязный он!
– Я его помыл вчера.
Что правда, то правда. Помыл в бане и потом феном сушил, как ребенка, пока пудель блаженно подставлял под струю горячего воздуха то бритое пузо, то спину с проплешинами. Два часа потратил, дурень.
Лучше б Григорий об этом не напоминал. Алевтина глубоко вдохнула, и плотину прорвало.
