– Вот как ты передо мной сейчас?
Шум нарастал, и, не дождавшись ответа Риты, Хлебников в гневе распахнул дверь.
– Что там еще за…
– Дим Димыч! Они тут…
Но Хлебников уже и сам видел, кто «они» и где «тут».
– У вас телефон выключен! – оправдался Петруша. – Дозвониться не можем.
– А у нас дело срочное!
– Мы знаем, кто бабу Лизу убил.
– Но они не виноваты!
– Они уже сами нам все рассказали! Боялись, говорят, признаться…
– Эх, пацаны, пацаны! Вот помню, я в их возрасте в женскую баню бегал подглядывать…
– Заткнись, Гриша!
– А чего сразу заткнись? Может, у меня тоже груз на душе!
«Вашу мать!» – подумал Хлебников, глядя на всех Сысоевых, столпившихся снизу.
Потом еще немного подумал и сказал это вслух. Невозможно было удержаться.
2Два дня спустя
– Кожемякин нашелся, слыхала?
Григорий разложил на столе Елизаветины счета за электричество и принялся разбираться, что оплачено, что нет.
Алевтина оторвалась от мытья окон и глянула недоверчиво:
– Врешь!
– Зачем мне?
– Живой?
– Ну еще бы.
У бабы отсиживался, сукин сын. Он когда запах учуял, решил, что сейчас его, значит, этим, как его… судом Линча все соседи приговорят к повешению. И смылся. А вчера, как ветер переменился, выполз.
Алевтина осуждающе покачала головой. Жест ее относился не к поведению Ивана Кожемякина, а к осведомленности мужа. Почему он знает, а она нет? В ней понемногу стало нарастать раздражение. Никто никогда ничего ей не рассказывает!
Усугублялась злость тем, что на поминках Гришка не напился по своему обыкновению, а внезапно проявил немыслимую для него ответственность.
Помогал Нинке, затем провожал подвыпивших гостей, потом отправился разбирать завалы документов у Пудовкиной. Алевтине это все не нравилось. Что еще за фокусы?"
"Она давно перестала надеяться, что у Григория наконец отрастет чувство собственного достоинства и он даст ей отпор. А в отместку за порушенные надежды понемногу втаптывала мужа в грязь все глубже. Ее узкая костлявая ступня сорок первого размера прочно попирала его затылок.
Алевтина вспомнила, как обрадовалась ее деньгам алчная Гришкина любовница. Аж щеки покраснели до ушей арбузной сочной краснотой. Светкины мысли были написаны у нее на лице, и Алевтина разобрала их без труда: эта вислозадая шалава полагала, что Алевтина хочет отвадить от своего мужа прочих баб.
Ха-ха! Сохраняя на физиономии удрученное выражение, Алевтина про себя заливалась смехом.
