Давай дергай отсюда.
— Да никуда я не пойду, — в своей нагловатой манере откликается Богдан.
— Тогда заткнись, понял?
Пару минут мы едем молча. А затем Столетов снова подает голос.
— Тима, а эта футболка на тебе какого бренда?
Изумленно приподняв трикотажную ткань, мельком оглядываю внушительный якорь, вписанный в треугольник. А в одном из углов покоятся пять буковок.
ПРАДА.
— Это самое важное, что тебе хочется сейчас узнать? — интересуюсь я саркастически.
— Мне — нет. А твои враги раздуют целую историю.
Сколько эта тряпка стоит?
Задумываюсь на минуту. Сколько я за нее платил? Уже не помню. Кажется, восемьдесят косарей или даже сто…
В любом случае, Богдан прав. К погорельцам в такой одежке являться нельзя. Кто-нибудь обязательно сфотографирует, найдет в интернете. А там и до скандала недалеко.
— Ко мне заскочим на минутку. Выдам тебе что-нибудь демократичное, — заявляет Богдан. А я, соглашаясь, молча перестраиваюсь и, свернув в знакомый проулок, останавливаюсь около одноэтажного старого дома.
— Ты бы хоть ставни покрасил, — киваю я на облупившуюся на створках краску.
— Некогда мне. Потом, — отмахивается Столетов и, нырнув в калитку, возвращается через минуту с белой тряпкой в руках. — На вот, мажор…
— Что за фигня?
— Чей бренд не знаю, — ехидно изрекает Столетов, выпячивая грудь. — Но майка точно такая же, как и у меня. Носи на здоровье.
— Хрен с тобой, — вздыхаю я устало. Наскоро стащив футболку, откидываю ее на заднее сиденье и, напялив Столетовское добро, примирительно провожу рукой по плечу.
— А трикотаж тонкий, мягкий.
— Вот и прикупи себе таких упаковку, — беззлобно бурчит Богдан. — А всю свою брендячую фигню запри в шкаф до лучших времен.
Вот не понимает товарищ! В бренде весь смысл в актуальности. Припереться куда-нибудь к уважаемым людям в майке пятилетней давности — непростительный моветон. Бренды — они же о другом.
Ты можешь. Я могу. Мы люди одного круга.
Вот только объяснять это Богдану я не собираюсь. Все равно не поймет.
— А где продают? — спрашиваю я чуть насмешливо.
Но идея годная. Дорогие тряпки в народ носить нежелательно. Мало ли что потом накидают вражины.
— Да на рынке нашем. Сходи купи.
— Обязательно! — роняю я ощерившись.
И повернув к Ольховке, именуемой в народе Говнобайкой, издалека замечаю яркое марево, поднимающееся над спящем городом.
— Твою ж мать! — рычу я, вцепившись за руль. — Тут явно поджог.
— Да, судя по пламени, со всех сторон полыхает.
