И примерно через час листания пожелтевших гроссбухов понимаю, что на Ольховке нет ни одного собственника. Да и прописка здесь не предусмотрена.
И что теперь делать, блин? Куда народ девать?
— Общага комбината у нас, кажется, пустует, — поворачиваюсь я к заму, имитирующему бурную деятельность.
— Заполнено на сорок процентов, — бодро рапортует он.
— Значит, людей поселим туда, а потом разберемся…
— Но руководство комбината…
— Поставим перед фактом, — заявляю я резко. — Вызывайте автобусы. Увозите людей.
Им тут точно делать нечего.
А когда сам выхожу на воздух, с ужасом смотрю на обгорелые остовы домов, на дымящиеся балки и разбитые стекла, валяющиеся повсюду.
Озираюсь по сторонам, пытаясь разглядеть среди МЧС-ников белую майку Столетова.
— Куда ты делася, придурок? — звоню я, не видя друга в ближайшем окружении. Но трубка безрезультатно бьется в ухо длинными тревожными гудками.
— Эй, — окликаю я веснушчатого спасателя. — Ты Богдана не видел?
— Так он к операм пошел сразу.
Больше и не видал, — пожимает он плечами, спеша прочь.
— Ребят, а вы? — обращаюсь я к идущим навстречу операм.
— Да, он подходил к нам, — пожимают плечами ребята. — Крутился рядом. А потом исчез.
— Странно, — замечаю я. И вижу, как настораживаются полицейские.
— А правда, пацаны, где Стольник? — переглядываются опера. — Твою мать, опять куда-то полез… Сейчас мы его найдем, Тимофей Сергеевич…
— Я с вами, — решаю я молниеносно. Где-то под ложечкой давит тревога.
Глава 28
Тимофей
— Богдан! — ору я, сминая башмаками осколки. Бегу мимо обгоревших домов. Где-то люди, плача, вызволяют сохранившиеся пожитки, а где-то уже и спасать нечего. Зловеще в кромешной тьме тлеют красными глотками обгоревшие бревна. Кругом валяются покореженные деревянные двери с облупившейся краской. Разбитая посуда, какие-то тряпки.
Трудно представить, что чувствует человек, наблюдая, как в адском пламени сгорает его единственное пристанище вместе с документами и деньгами.
Хотя какие тут деньги…
— Стольник, твою мать! — слышится слева крик оперов.
— Осторожно, Тимофей Сергеевич, — беспокоится сзади неугомонный Солнцев. — Найдем мы Столетова в два счета.
Рыкаю что-то нечленораздельное. Объяснять на бегу что такое дружба? Да ну на фиг!
Пригибаюсь, проскакивая в низкий дверной проем и останавливаюсь в нерешительности.
Сзади в спину врезается Солнцев. И тут же связывается с другими операми.
