Это дает мне надежду, что хоть они меня послушают.
Шумский болтает с двумя фитоняшками с третьего курса. И пока он занят, оборачиваюсь к ребятам:
— Надо отказаться участвовать в этой вписке! — говорю Андрюхе Шмелеву. Из парней он выглядит самым смелым. — Мы им кто вообще?! Это не посвящение в студенты — это издевательство! Они пытаются нас затравить, чтобы мы чувствовали себя в академии вторым сортом.
Андрей отводит глаза и нехотя выдает:
— Думаешь, мне тут нравится клоуном скакать? Мир, но они же потом жизни не дадут.
Я даже рыпнуться не смогу, если б и хотел.
— Забей, — качает головой Чернышев. — Все равно ничего не добьешься, и к тому же…
— И к тому же лично я не собираюсь рисковать своим будущим, — перебивает Катька. Она на взводе. — Час позора — и все закончится. Мы станем такими же, как все.
— Не станем, — неожиданно изрекает тихая Юлька Шелест. — Не станем мы такими же, как все, Кать. Мирослава права, мы тут люди второго сорта, но этого не изменить ведь? Это их академия, они имеют права делать здесь что хотят.
Ее слова тонут в противном звуке сирены. Раздается довольный голос Шумского:
— Те, у кого есть яйца, прошу на выход из стойла. Шанина, к тебе это не относится, если что.
Краснею под громкий хохот. Петюня больше всех старается, так ему весело. А ведь он сам на дотации учится.
Чернышев открывает калитку, следом за ним остальные парни медленно идут к Шумскому. Но ведь идут! Как бараны на заклание!
— Начнем с разминки. — Стэн сидит за круглым белым столом и снисходительно взирает на подошедших парней.
— Раздевайтесь, пацаны. До трусов. Но если кто хочет потрясти своими причиндалами, пусть трясет.
Меня обдает холодной волной ярости. Да он издевается?!
— Капец, — тихонько произносит Катька Ларченко. Она в таком же шоке, как и я. — Может, все-таки пранк? На прошлых вписках вроде никого не раздевали…
— Это все из-за Шаниной, — негодует Света. Девчонки помалкивают, никто не спорит. — Говорю же, это она довела Стэна. Молчала б как все, может, и пронесло бы.
А теперь пацанов раздевают, а потом и за нас возьмутся. Середина октября вообще-то! Холодно же!
— Может, и не возьмутся, — дрожащим от волнения голосом возражаю я, но понимаю: эту вписку повесят на меня. Одна я буду виновата — не Шумский с кучкой таких же, как и он, уродов-психопатов.
Отказываюсь принимать происходящее за реальность.
Я готова расплакаться от бессилия, когда Эдик, потом Чернышев, а за ними и Андрей со Славкой начинают стягивать с себя куртки.
