Внутри перещелкивается тумблер, возвращая меня из бездушного медицинского халата в тело отца, потерявшего дочь. Что-то надламывается в груди, рассыпаясь в прах.
- Продолжай, Назар, - разочарованно шепчет любимая, превращаясь в статую. Кажется, будто слезы высыхают на ее щеках, а оставшиеся крупицы чувств испаряются. - Скажи, что это было ожидаемо и стало лучшим исходом. Что надо было послушаться гинеколога. Что ты и твой отец не зря отправляли меня на аборт после первого скрининга. Скажи это еще раз, чтобы добить меня, - цедит мне прямо в лицо.
- Скажи, что это я виновата, потому что вопреки всему сохранила свою бракованную беременность.
- Я никогда такого не говорил…
- Но думал, - кивает сама себе. Возводит взгляд к потолку, будто ждет помощи свыше. И тут же зажмуривается, разуверившись во мне окончательно. - Знаешь, я хотя бы попыталась спасти ребенка. Нашего с тобой ребенка! – тычет пальцем мне между ребер, где постепенно все погибает. - Не позволила вам убить его в утробе, а боролась до последнего.
В то время как тебе было плевать.
- Почему ты забываешь, что мне это тоже причиняет боль? Зачем делаешь из меня бездушного тирана? Наша с тобой разница лишь в том, что я оценивал ситуацию с точки зрения медика. Во время скрининга выявили врожденную патологию плода. Ни одна семья от этого не застрахована, Надя. К сожалению, мы попали в группу высокого риска. В таких случаях действительно рекомендуют аборт.
- Я бы любила ее любой, Назар, даже если бы подтвердился диагноз. Неважно.
Потому что я мать, а она моя плоть и кровь. И потому что… наша дочь похожа на тебя.
***
Жалобный детский плач прорезает осеннюю дымку – и тупым ножом вонзается под ребро. Вырывает меня из горьких воспоминаний.
Прижав ладонь к груди, оборачиваюсь. Забываю о ноющей боли, когда вижу Ангелину на земле. Пытаюсь отогнать несвойственную мне панику, с холодным рассудком оценить ситуацию, возможные травмы, чтобы при необходимости оказать малышке помощь, но…
Не могу, мать вашу! Впервые за годы практики не могу призвать на помощь гребаного врача.
Уснул он во мне, сдох, когда так необходим. Пал жертвой истошного крика чужого ребенка.
Впадаю в ступор, когда Надя каким-то чудом поднимается с коляски. Делает шаг, шаткий и неуверенный, как Ангелина на моих первых занятиях. Потом еще один.
Подкосившись, ноги сгибаются в коленях, а Надя падает напротив малышки. Когда она притягивает ее к себе, я уже оказываюсь рядом. Импульсивно обнимаю их обеих, как родных.
