— Вы должны бы это знать не хуже меня… Да, кстати, а вы не выяснили, не пропало ли чего из вещей старушки? Деньги, украшения, предметы быта…
— А как это узнать, если она никого к себе не пускала? — отозвался на вопрос Воловцова городовой Еременко, поскольку околоточный надзиратель промолчал.
— Но у нее есть сын, — заметил Иван Федорович.
— Откуда вы знаете? — удивился Еременко.
— Знаю. Его-то она к себе пускала, надо полагать. Он наверняка может определить, не пропало ли чего из вещей его матушки. И если что-либо пропало, то совершение преступления неизвестным покуда нам лицом, несомненно, имеет место быть, не так ли, господа?
— Сына Кокошиной мы, конечно, вызовем, — согласился Петухов, — телеграммой.
И ваши доводы, господин судебный следователь, вполне убедительны. И все же, сударь, позвольте мне остаться при своем мнении. Я уверен, что это несчастный случай. Нет никаких мотивов ее убивать. Жила она бедно, в роскоши не купалась. Да и какие деньги могут быть у таких старух? Разве что оплата за наем комнат в ее доме?
— Не скажи-ите, господин околоточный надзиратель, — протянул Иван Федорович, категорически не согласный и с этим утверждением Петухова.
— У таких вот «божьих одуванчиков» как раз и имеется заветная кубышка со златом-серебром. Только они об этом не кричат на каждом углу, а хранят свои сбережения в строжайшей тайне, никому не показывая и, уж конечно, никого к этой кубышке не допуская…
— До приезда ее сына мы не можем утверждать этого наверняка, — покачал головой Петухов.
— Вот тут я решительно и полностью согласен с вами, — произнес Воловцов вполне искренне.
— А знаете что? — Околоточный даже слегка порозовел от пришедшей вдруг в его голову дерзкой мысли. — Я готов заключить с вами пари, что судебный врач, который, очевидно, скоро прибудет, не найдет никаких телесных повреждений на теле Кокошиной, которые могли бы привести к смерти, после чего, как вы полагаете, ее облили керосином и подожгли. Более того, он будет констатировать в своем медицинском заключении, что смерть произошла от ожогов, не совместимых с жизнью.
Вы как? — задорно посмотрел он на Ивана Федоровича. — Принимаете мое предложение?
— Принимаю! — ответил Воловцов, и они пожали друг другу руки. — Ладно, господа, небось дворник Ефимка и жиличка Квасникова заждались нас. Кстати, а почему дворника все зовут Ефимка? Он что, мальчик совсем?
— Да нет… ему, чай, восемнадцать уже стукнуло. Просто я же вам говорил, что он, таво, — и городовой сделал неопределенный жест рукой.
