Из квартир и изб аппетитно запахло наваристым бульоном. Что произошло потом, уже известно.
На допросе в милиции Анна искренне удивилась:
– Да что плохого я сделала? Куры не заразные! Подумаешь, лекарства им чуть больше налили, оно ж не ядовитое.
Объяснение, что медикамента было очень много, и после варки он оказался в супе, что это лекарство принадлежит к препаратам, которые при нагревании не теряют своих свойств, а действуют сильнее, никак не повлияли на Ефимову. Она твердила:
– Не больна птица была!
– Странно, что митупродоналол разрешили использовать, – удивился я.
– В советское время еще и не такое случалось, – хмыкнул батлер. – На поля Средней Азии, где рос хлопок, тоннами высыпали ДДТ, избавлялись от вредителей, которые сжирали растения. О тех, кто работал там, и не думали. Школьники и взрослые получали мощную дозу отравы. И только спустя годы, когда в этом регионе случился взрывной рост онкозаболеваний, в республиках забеспокоились. В конце концов выявилась связь между ДДТ и раком, ядохимикат запретили.
Сейчас его нельзя применять ни в России, ни в странах ЕС.
Скандал на птицефабрике скрыть не удалось, о нем прознали люди по всей области, и некоторое время городок Пасухино грелся в лучах славы досужих разговоров. Потом о нем снова забыли. Митупродоналол сняли с производства.
– Что-то мне пока все непонятно, – жалобно сказала Татьяна. – Если лекарство давно не выпускают, то как оно оказалось в еде Якова и его семьи? И почему Настя жива-здорова?
– Так говорила же я, что папа велел не давать мне курочку, – объяснила школьница, – наказал за то, что я спорить начала.
Он приказал мне дрова принести, а я сказала: «Пусть мальчишки сходят, тяжелые очень поленья». Отец всегда отбирал вкусное, если кто-то провинился, но приказывал сидеть за столом и смотреть, как другие лакомятся. Мне больше всех от папы пинков доставалось.
– Вы постоянно не слушались отца? – осведомился Борис.
– Так я девочка, – вздохнула Настя. – Когда один из братьев родился, мне три года было.
Но у меня сразу появилась обязанность: если мама уходила за водой, мне приказывали сидеть у кровати, где спал младенец. Если он орать начинал, надо было соску ему дать. Кроватка, кстати, была моя. Ее батюшка Федор, мой родной дядя, смастерил. Но едва мама домой из больницы с Глебом приехала, меня из кроватки выкинули, ее отдали брату, а я спала на полу на старом одеяле.
– Неужели для малышки не нашлось кровати? – возмутился Борис.
