Траектория — постановка — угол. Окей. Сегодня Егор был лучше, он молодец, я — не очень. Бывает. — В его голосе проскальзывает скрытая радость за брата, я считываю ее моментально и опускаю глаза. — Разобрались. Я думал… — Он делает короткую паузу и продолжает тише: — …я думал, Егор ринулся к тебе, чтобы нагрубить, и взбесился. Ладно, признаю, не по делу взбесился. Иногда мы все бываем слишком щедры на слова. Я знаю брата и не хочу, чтобы его щедрость тебя задела. Особенно сейчас.
Я сжимаю зубы. Молчу.
Платон продолжает:
— Эля. Послушай. Я тебя люблю. Черт, я, кажется, влюбился в тебя так сильно, что впервые в жизни ослепленным себя чувствую. И твои постоянные проверки и подколы, знаешь ли, не особенно помогают ориентироваться. Но кое-что я знаю точно: ты меня спасла на работе. А еще несколько часов назад мы любили друг друга без брони и я тебе признался в том, что чувствую. Для меня это много значит. — Он окидывает комнату взглядом. — Это все глупо, да? Наигранная романтика.
Я выгляжу смешно?
— Нет, — спохватываюсь. — Ты выглядишь милым. Я тоже немного... ослеплена. Все время жду, что укажешь на место, изменишь... Боже. И эта драка... — Вздыхаю. — Егор не грубил. Мне кажется, ему очень плохо. И я чувствую вину.
Дрались братья зло. С первобытной ненавистью сцепились. Охотники среагировали молниеносно — кинулись, растащили, разняли. Все остальные снимали на телефоны.
Егора сразу куда-то увели. Мы же дождались эвакуатора для Сильвии, знакомый запах разлившегося тосола щипал нос и покалывал кожу.
Запах начала грязного романа, спровоцировавшего публичную драку."
"Платон отправил японку в гараж, до города нас подбросили. И вот мы здесь. В потрясающем месте, но без настроения.
Информацию слили в сеть практически мгновенно. В местной ленте запестрили заголовки: «Известные гонщики братья Смолины устроили заезд и подрались из-за девушки». Мое имя не фигурировало. Какое счастье, что мне хватило ума никому не рассказывать о брате-депутате, иначе новости могли быть интереснее.
Мама Платона начала наяривать минуты через две, когда он вытирал разбитую губу салфеткой. Сам же Платон будто, напротив, повеселел. Именно его самодовольная физиономия и привела меня в бешенство.
— Я не расстроился, потому что у меня есть ты вне зависимости от того, выиграю я или проиграю, — говорит он натянуто. — А с чувством вины я как-нибудь справлюсь.
— Правда? — спрашиваю с осторожностью.
