Стертые шины дымят безбожно, ситуация почти сразу перестает быть забавной. Вероятно, Охотникам сообщили, что по аэродрому кто-то гоняет. Но к чему этот кортеж? Выглядят они агрессивно. Делаю шаг к Платону. Он поднимает вверх руку, и тачки начинают тормозить.
Ближе всех останавливается машина Егора. Смолин-младший выходит, хлопает дверью.
Мы не виделись неделю, и я впадаю в шок, насколько он изменился. Красивому, веселому парню совсем не идут ни тяжелый взгляд, ни показное равнодушие на пару презрением.
Я даже не думала, что он так умеет.
Егор сам-то думал?
— А можно еще пафоснее? — кричит Платон ехидно.
Парни со смешками переглядываются.
Егор подходит ближе, но руки не протягивает. Платон тоже не пытается здороваться. Перемена в отношении братьев, всю жизнь бывших лучшими друзьями, настолько разительна, что немедленно хочется провалиться сквозь землю.
Я зябко обнимаю себя. Платон, судя по всему, по-прежнему на меня максимально настроен, потому что замечает. Притягивает за плечи к своей груди.
— Иди в машину. Холодно.
— Слушай, мне не по себе. Мы можем уехать? Сейчас. На этом быстром мустанге.
— Иди пока в машину. — Он целует в лоб. — Я поговорю, и уедем.
Отдаю ему куртку и юркаю в салон мустанга, Платон же подходит к брату.
Говорят они спокойно, жестикулируют мало. При этом воздух напитан реактивной агрессией, идущей в ответ на провокацию. Как будто до того, чтобы впасть в гнев, не хватает совсем немного. Какая-то крошечная, последняя капля — и конфликт перерастет в физический.
Я закрываю лицо руками и вздыхаю. Ни о чем таком Ба-Ружа, когда гадала мне, не рассказывала. Даже отдаленно похожем! В любой другой ситуации киношный конфликт меня изрядно повеселил бы, я бы у виска покрутила и польщенно рассмеялась, посоветовала парням если уж драться, то насмерть, раз ума столько. Я и сейчас пытаюсь пошутить, вот только не получается. Наверное, потому, что они оба ведут себя адекватно, а не как психи. А может, потому, что оба мне симпатичны. По-разному, да.
Один как друг, второй... как самый лучший мужчина. И мне не хочется, чтобы они ссорились, пусть бы даже это стало интересным рассказом для енотов.
Платон возвращается через пару минут. Заводит движок. С виду спокоен, но я сразу улавливаю атмосферу — он в ледяном бешенстве. Словами можно убить, а еще словами можно взбесить, и у Егора это наконец получилось.
— Этого сученыша надо на место поставить, — объявляет Платон.
— Егор не успокаивается, да? Это плохо.
