У Смолина, впрочем, такой проблемы нет: дрыхнет в моей кровати замечательно. Широкие плечи, мускулистая спина. Крепкие ягодицы и не менее крепкие ноги. Все это выставлено на обозрение без тени стыда и совести. Одеяло Платон попросту откинул. Жарко ему в холодной квартире. Сибиряки, что вы за народ? Закатываю глаза.
Утром я всегда смелая. При свете дня цыганская кара будто не действует, и чувствую я себя нормально. Немного тревожусь, что позволила Платону остаться на всю ночь, но опять же больше по привычке — родители, бабуля и брат любили приехать на завтрак внезапно.
Проконтролировать. Или напомнить, что ни о какой личной жизни не может быть и речи. Сейчас они за несколько тысяч километров, но эта тревога... ох уж эта тревога.
Я вновь чмокаю Платона в плечо, просто не могу удержаться после того, что он творил ночью, поднимаюсь и иду в ванную.
Приведя себя в порядок, шлепаю в кухню. Открываю холодильник и задумчиво рассматриваю продукты.
Платон притащил помимо роллов пирожные, но после такой активной ночи нам обоим не помешает какой-нибудь омлет из миллиона яиц.
В наличии только шесть.
Едва я успеваю определиться с меню, нарушитель моего спокойствия появляется на пороге. Я чуть смущенно облизываю губы и поднимаю глаза. На Платоне спортивные штаны и капельки воды — вытираться после душа, видимо, для слабаков.
— Доброе утро, — говорю я, излишне весело взмахнув кухонной лопаткой.
Вместо ответа он подходит и обнимает. Когда сжимает талию, у меня ощущение, что над землей парю, — так сильно он нравится.
Какие-то наркотики разрешенные! Платон тем временем жадно сжимает мою задницу. Демонстративно стонет как от экстаза. Я смеюсь, а он подхватывает под ягодицы, заставляя подпрыгнуть и скрестить ноги за его спиной. Кружит.
Наши губы уже привычно соединяются в нежном поцелуе.
Беспомощно машу лопаткой, когда Платон плюхает меня на подоконник, зацеловывает шею, ключицы. С удовольствием дышу им. По всему телу кипящей лавой разливается сладкое томление, жжет зарождающейся жаждой.
Его рука проникает под подол халата и сдвигает стринги в сторону.
Целоваться мы не прекращаем.
— А завтрак? — шепчу, обнимая его.
— Я хочу тебя, — отвечает серьезно. — Давай потом.
Не знаю, почему считала его несимпатичным. Он так прост и в то же время чертовски мужественен в своей утренней страсти, потребности и попытках быть нежным, что поджилки трясутся.
— Платон, Платон... — шепчу я, когда его пальцы касаются нежной кожи, водят, надавливают. Сжимаю зубы, судорожно вздыхаю.
