Он царапает вчерашней щетиной. Когда движения губ и языка замедляются, вкус наполняет, а наша взаимная ласка становится щемяще чувственной и обескураживающе мирной, я перестаю отталкивать и начинаю робко поглаживать. Так он меня еще не целовал. Приподнимаюсь на цыпочки, позволяю.
Медленно, коварно-тягуче.
Нацеловавшись на пороге, Платон отрывается и, улыбнувшись, говорит:
— Зайду.
Смотрю в его глаза — в них азарт и радость, чего я не ожидала точно. Ни насмешкой, ни высокомерием даже не пахнет. Гостеприимно отступаю, принимаю из рук пакеты.
Ставлю на комод.
Дышу через раз.
— Ты в прошлый раз меня не поняла, — говорит Платон, развязывая шнурки кроссовок в прихожей."
"Дверь за собой закрыл. Как дома, в общем, себя чувствует. Озирается, оценивая ремонт.
— Как объяснил, так и поняла, — говорю отрывисто. — Все было в порядке. Что ты приехал, не пойму.
Он выпрямляется.
Видеть Платона Смолина у себя в квартире — странно. Дико. Неестественно. И оттого я очень стрессую. Уже почти приняла тот факт, что мы оба получили друг от друга, все, что могли дать.
Дальше живем свои жизни.
Платон же подходит и вдруг подхватывает меня на руки.
Ахаю от неожиданности. Пытаюсь для приличия возмутиться, но он так крепко держит, что нет ни малейшей возможности.
Еноты где-то вычитали, что у гонщиков очень крепкие шеи, плечи, торс, руки. Чтобы сопротивляться тряске и перегрузкам. Все крепкое. В общем, это правда. Поэтому я обмякаю и робко обнимаю его за шею. Слежу с интересом за мимикой.
Жду, что дальше будет.
— Если ты думала, что я умею только по подсобкам и душевым по-быстрому шкериться, то на самом деле нет.
— Вообще-то, так и думала.
Платон усмехается и качает головой. Потом серьезнеет, очень внимательно оглядывает мое лицо, домашнее платье. Его кадык дергается.
— Где тут спальня? — спрашивает он вмиг осипшим голосом.
— А зачем тебе? — шепчу едва слышно.
— Окей, найду сам.
И прямо так, со мной на руках, он отправляется на поиски спальни. А я продолжаю его обнимать и распеваю в голове одну и ту же фразу: «Почему бы и нет?» Под ритм колотящегося сердца.
Глава 32
Платон Смолин умеет не только по подсобкам.
С этой важной мыслью я открываю глаза и таращусь на его затылок. Вдох-выдох.
Внутри столько тепла и любви, что я, не справившись с утренним концентрированным счастьем, улыбаюсь. А потом тянусь и нежно целую Платона в плечо.
Мы отрубились ближе к трем, сейчас семь, при этом уснуть — немыслимо.
