После консультации у известного психиатра, друга Смысловского, эти приступы прекратились, и Миллер уже не так беспокоился, оставляя ее дома одну. Свою маленькую сестру он не оставлял наедине с матерью ни при каких обстоятельствах.
Сначала Вероника боялась подавать еду больной женщине, ей казалось, что присутствие незнакомого человека может вызвать новый приступ, но потом поняла, что матери Миллера абсолютно все равно, кто ее обслуживает. Собственных детей она не узнавала уже пять лет, так что уж говорить о Веронике…
Миллер рассказал ей, что его мать заболела после автокатастрофы, в которой Димин отец погиб на месте, а она получила тяжелую травму черепа.
«Поэтому теперь она и не хочет узнавать своих детей, – с сочувствием думала Вероника. – Ведь у нее больше нет сил горевать, если с ними что-нибудь случится».
Шло время, и все больше ей хотелось, чтобы это стало ее жизнью: беготня в детский сад, котлеты из путассу – дешевой тощенькой рыбки с огромными грустными глазами, печенье, хранящееся в железной банке в тайном уголке буфета и выдаваемое сестренке поштучно, детские колготки с дырами на коленях и больших пальцах, которые, как оказалось, Миллер превосходно умеет штопать.
«Мы могли бы рука об руку переносить бедность и несвободу, – строила Вероника туманные планы на будущее. – И наверное, полюбили бы друг друга. А что сейчас? Как бы я ни заботилась о нем и его семье, он знает, что это всего лишь игра. Стоит мне выйти за порог его дома, я сразу превращаюсь в обеспеченную даму, надежно защищенную от житейских неурядиц.
Зачем я вышла за Смысловского? Нужно было терпеть, ждать, когда моя боль хоть немного утихнет… Тогда я смогла бы стать женой нормального парня. Конечно, я не любила бы его так, как любила Костю, но я была бы ему верным товарищем. Мы вместе переживали бы голодную, но веселую молодость и, наверное, навсегда остались бы молодыми друг для друга. Почему я не слушала людей, которые говорили мне, что время лечит? Почему считала их пошляками, не способными понять мое великое горе? Мне казалось, что они говорят банальности, но, может быть, именно в банальностях и заключается правда жизни? А Смысловский… Да не специально ли он растравлял мое горе и потакал моим истерикам? Ведь он всегда соглашался, когда я говорила, что нормальная жизнь для меня кончена, что я никогда не смогу полюбить снова… Прежде чем сделать предложение, он укрепил во мне уверенность, что обычная семейная жизнь для меня невозможна, а значит, нужно довольствоваться ее иллюзией».
