Но, что бы я не делала, взгляд будто нарочно притягивается к члену Амира. Мне стыдно до такой степени, что шея покрывается влагой. А еще появляется тянущее чувство где-то внизу.
Мотаю головой, чтобы хоть как-то снять порочное наваждение. Перевожу взгляд на мускулистый торс. Но облегчения не чувствую. Атлетичная фигура, с ровно очерченными мышцами и кубиками твердого пресса, оказывает на меня практически такое же влияние, как и орган, о котором я сейчас стараюсь не думать.
Правая грудь и рука Амира забиты рисунками.
Полностью. Они составляют единую картину и практически не оставляют свободного пространства, где бы можно была различить цвет его собственной кожи.
Татуировки не чисто черные. Тут есть вкрапления темно-синего и красного. Все это вместе смотрится очень гармонично.
Будучи подростком, я тоже хотела сделать себе татушку, но Лене удалось отговорить меня, убедив, что это лишь грязь на коже, от которой потом будет невозможно избавиться. По крайней мере, до конца.
Но, рассматривая узоры Амира, я понимаю, что брат был неправ.
В этом все же есть что-то притягательное. Завораживающее даже. И мне хочется пробежаться пальцами по темной картинке.
А еще хочется коснуться его рельефного торса, груди, что высоко вздымается всякий раз, когда Амир совершает вдох.
Мне все же удается сдержаться. Поддаваться странному безумию не хочу. Это сейчас, когда мужчина спит, я могу так спокойно находиться рядом, а потом, когда проснется, он снова начнет выворачивать наизнанку все мои чувства.
На лице Амира застыло спокойное, умиротворенное выражение. Я даже не могу узнать его.
Интересно, сколько ему лет? Он явно старше Лени и точно гораздо старше меня… Но навскидку невозможно определить…
Замечаю шрамы. Их явно больше, чем мужчина показывал мне вчера. Некоторые почти незаметные, а другие очень даже. Особенно глубок тот, что закрашен рисунком на правой груди. Даже татуировка не смогла скрыть его. Либо он был получен позднее.
Я могу только представить, как больно ему было, когда он получил его.
Не знаю, откуда во мне берется это чувство жалости. Единственное, чего я должна желать этому ублюдку – смерти. А я думаю сейчас о то, что ему, бедняге, пришлось пережить.
Наверное, это просто чувство солидарности, ведь он не разорвал меня вчера, не изнасиловал спящей, в общем, проявил милосердие, оставив мой опрометчивый поступок без последствий.
Пальцы сами тянутся к шраму. Я тихонько касаюсь его по краю. Медленно обвожу контур.
