Позволяю Абберлину самому закончить подаренную мысль.
– Заявиться в мой дом? Он не посмеет. – В голосе инспектора маловато уверенности.
– Все знают, где сейчас Кэтти. И что ты слишком занят делами, чтобы проводить время с ней. А она так беспечна. Мне вот открыла дверь. Любому откроет. Не сегодня – завтра. Не завтра – когда-нибудь. Ты не сможешь все время быть с нею. Поэтому уезжай. Увози ее. Или хотя бы спрячь.
Я складываю зонт и снимаю шляпу, позволяя редким каплям касаться волос.
– Завтра – послезавтра я получу деньги.
И дом уже присмотрели. Скажи, что ты прибудешь в самом ближайшем времени. Она поверит. А пока… постарайся не выходить из дому.
Абберлин потер щеку и сказал:
– Есть мысль получше. Только нужна ваша помощь, док…
– С превеликим удовольствием.
Кэтти было страшно. Она утешала себя, напоминая, что точно так же боялась идти в дом, построенный на углу улиц, темный, будто гнилой древесный ствол. И кляла свой длинный язык, зацепивший инспектора. Он был странен, а Кэтти странные люди пугали.
Случалось сталкиваться с ними, и опыт принес понимание – людям нравится мучить людей. Других, случалось, до смерти вымучивали. Кэтти пока везло.
Повезло и тогда.
И теперь тоже, всенепременно повезет.
Абберлин обещал. Он не нарушит слово. Смешно, что Кэтти когда-то его боялась. Хороший он. Добрый. Только доверчивый очень, ну прямо как дитя. И страх перед Абберлином сменился страхом за него.
Колечко это дурацкое с зеленым камнем.
– Как твои глаза, – сказал Абберлин, надевая колечко на палец.
А Кэтти не посмела отказать. Он опять разозлится и назовет ее глупой, хотя сам глупец. Ну кто берет в жены шлюху? Нет, берут, конечно. Матрос там, или служивый человечек, или еще кто из непривередливых. Абберлин же военный – Кэтти сама мундир видела. И саблю. И еще грамоту, в которой про чины пишут."
"Про войну он вспоминать не любил. И кричал по ночам. Когда о прощении просил, еще ладно. А вот когда ту, другую, вспоминал, то Кэтти ревновала. Кусала себя за руки, случалось, что до крови. Злилась.
Плакала. И прятала слезы.
А вот теперь колечко.
Кэтти потрогала камень. Наверное, колечко дорогое. Двадцать фунтов? Пятьдесят? Или сто? Слишком много, чтобы Кэтти приняла, а она приняла, ведь той, другой, Абберлин не дарил колец, и, значит, Кэтти для него важнее.
Конечно. Он ведь все для Кэтти делает.
И прячет даже.
Выходили через черный ход. Кэтти заставили переодеться в мужское, и еще пальто Уолтера накинули, будто бы это он из дому уходит. Абберлин остался.
