Крысы и корты не посмели тронуть его полов, не посмели нарыть нор и насыпать мусора и земли, стены были относительно сухи и чисты — на них даже сохранились остатки шелковых розовых обоев, — а в старинном подсвечнике, установленном прямо на пол, тускло горела оплывшая свеча. Тот, кто его оставил второпях, видимо, частенько тут бывал — огарок свечи был совсем крохотным. Значит, его часто зажигали…
— Что это за место? — поинтересовался Дерек. — И Хельга где?
— Что спрашивать, — подал голос Демьен, обернувшийся из собаки в человека.
— Поищем.
Он уверенно шагнул к одной из дверей, положил ладонь на круглую темную ручку и осторожно повернул ее, отворяя дверь.
Грязная комнатка, что открылась их взглядам, была так же освещена догорающими свечами и на удивление изящно убрана. Их взору предстала мебель, в далеком прошлом белая, с золотой инкрустацией, богатые портьеры с шелковыми кистями — ныне почерневшие и истлевшие от времени, — шелковая белая постелька с кружевами и пологом… и странная, неестественно-неподвижная фигура, покойно сложившая восково-желтоватые руки на груди, застывшая поверх атласного покрывала.
— Эй? — позвала Уна нерешительно, но лежащая не отозвалась. В тусклом свете свечи было видно, что это женщина; по кружевной наволочке подушки рассыпались золотые локоны, голубое шелковое платье очерчивало тонкий стан и стройные ноги.
— Спящая красавица какая-то, — пробормотал Дерек, но Демьен отрицательно качнул головой:
;- Мертвая, — дрожащим голосом произнес он.
В его расширенных зрачках светился ужас, он отшатнулся обратно к дверям, словно желая тотчас убежать из этого страшного места. — Она же мертвая! Посмотрите на ее лицо, она уже разлагаться начала! Ее дар выпит давно. Ничто уже не поддерживает даже подобие жизни в ней.
И это было правдой."
"Когда Дерек взял подсвечник с оплывающей свечой и поднес ближе к неподвижно лежащему телу, свет блеснул на голубых глазах — вставных, стеклянных, — и на белых зубах, обнаженных в мучительном оскале.
Губы покойницы — иссохшие, тонкие, — были заботливо накрашены розовой помадой, золотые локоны гладко расчесаны, а на полу лежали туфельки и чулки, словно мертвая сбросила их с иссохших ног и прилегла вздремнуть. Кожа на трупе была желтой, иссушенной, словно тело когда-то давно неумело замумифицировали, стараясь продлить его недолгий век, руки и лицо выглядели иссушенными, пальцы скрючены, а черты лица искажены в предсмертной муке.
