К тому же она была, несомненно, умна и образованна. Ей было уже двадцать шесть, хотя на вид можно было дать меньше, пьянка еще не успела отразиться на ее внешности. С утра с ней можно было говорить о чем угодно, от поэзии трубадуров (моя маленькая слабость) до особенностей конструкции двигателя «роллс-ройса». Этот вопрос она как-то раз со знанием дела обсуждала с нашим ангелом-хранителем Витей, который по совместительству был еще и нашим шофером и водил ее «опель»; как я поняла, Витина любовь к автомобилям доходила чуть ли не до фанатизма, он даже принимал участие в викторине «Автошоу».
Словом, с утра и всю первую половину дня она была если не милейшей женщиной, то, во всяком случае, человеком, с которым приятно и интересно общаться. Но к обеденному времени на нее нападало беспокойство, глаза начинали лихорадочно блестеть и бегать, пальцы рук судорожно сжимались и разжимались. Если мне удавалось не дать ей в этот момент от меня ускользнуть, то настроение у нее резко портилось, она становилась сварливой и раздражительной.
Менялось и ее поведение: она переставала считаться с кем-либо, кроме себя самой, держала себя дерзко и вызывающе, и если с нами был Витя, он не сводил с нее в это время глаз, пытаясь предотвратить очередную дурацкую выходку.
Но чаще всего ей удавалось скрыться хоть на несколько минут, и она возвращалась к нам сияющая и довольная собой и жизнью. Вначале алкоголь оказывал на нее стимулирующее действие: глаза сверкали, речь становилась быстрой и эмоциональной, она часто и громко смеялась.
Это все еще довольно терпимо, хотя справиться с ее капризами было непросто. Но обычно она на этом не успокаивалась и добавляла еще: как она умудрялась добывать и хранить спиртное — уму непостижимо, насколько я знаю, Витя и сам Николай Ильич с утра осматривали всю квартиру на предмет спрятанных емкостей с чудодейственной жидкостью, но тем не менее она регулярно напивалась, как бы бдительно за ней ни следили. Ей было достаточно нескольких рюмочек — и она уже собой не владела.
Громким голосом она начинала рассказывать о своей жизни, выдавая такие подробности, которыми бы никто, тем более обладатель ее интеллекта, не стал бы делиться с другими в трезвом уме и здравой памяти."
"Так, любимой темой ее откровений была импотенция мужа. Она об этом говорила столько, что я перестала уже ей верить, если о таких вещах говорят вслух и во всеуслышание, значит, для чего-нибудь нужно.
