— Что ж, все мы там будем…
Мы помолчали для приличия, и наконец он задал вопрос, ради которого и пришел:
— Агнесса, ты выйдешь за меня замуж?
Мое тело еще помнило ласки Пети, а душа не остыла после столкновения с нравами новых русских в ресторане. Я ответила прежде, чем успела подумать:
— Нет!
Нет, я не смогу жить и спать с человеком, к которому не чувствую ни малейшего влечения и который все время будет думать о том, сколько он сегодня «недонажил».
Аркадий переменился в лице, и я поспешила смягчить резкость своего ответа:
— Аркадий, мы знаем друг друга столько лет, и мы с тобой такие хорошие друзья… Через некоторое время, может быть, что-нибудь изменится — и тогда, в другой раз…
— Другого раза не будет.
Он остановился, и я остановилась вместе с ним.
— Извини, Аркаша, я действительно опаздываю, я должна идти.
— Прощай! — Голос его прозвучал драматически, он повернулся и зашагал от меня прочь.
Куда? Не оставаться же ему вечно в моем спальном районе, все равно ему надо спускаться в метро, да и поймать машину гораздо легче на проспекте Вернадского, чем в глубине квартала.
Дурачок, надо же ему было выбрать для очередного предложения такой момент, когда я тороплюсь! Вечером я бы вывернулась как-нибудь, и мой отказ прозвучал бы не так обидно. Но ничего, ему не в первый раз, оклемается. Но, боюсь, в течение полугода я его не увижу.
Как раз именно в этом я оказалась не права.
ЭКСТРАСЕНСИХА ЛОЛА
И с этого дня началась наша с Виолеттой эпопея — наши хождения по всевозможным врачам, ясновидящим, экстрасенсам, колдунам и магам.
Николай Ильич казался мне человеком, бесконечно влюбленным в свою жену. Ему было пятьдесят шесть лет; насколько я поняла, у него до Виолетты была семья. Встретив однажды Виолетту, он потерял голову, бросил все: дом, жену, с которой прожил много лет, двух детей — и нырнул в омут вниз головой.
А Виолетта и была как омут, в котором исчезало все: деньги, страсти, обычная человеческая жизнь. Но ее нельзя было назвать жадной, нет, она была естественной во всех своих потребностях: она прекрасно понимала, какое она сокровище, и требовала для себя соответствующего обрамления.
Я много узнала о ней за дни, проведенные с нею вместе. Иногда, под настроение, она охотно рассказывала о себе, но, бывало, резко обрывала разговор. У меня создалось впечатление, что замолкала она не потому, что боялась поведать мне слишком много, а из-за того, что не хотела копаться в каких-то своих болезненных воспоминаниях."
"Иногда она меня просто поражала.
