Но черные лестницы, два запасных выхода, откуда рукой подать до боковых флигелей — в них когда-то жила дворня, люки в полу первого этажа, откуда деревянные сходни-трапы, как на корабле, ведут в глубокие подвальные помещения, полные крыс, сохранились. Кстати, крысы здесь тоже особенные — не только серые, но и белые с розовыми хвостами, белые с черными хвостами и даже чепрачные — потомки сбежавших обитателей вивария, который располагался в одном из флигелей в те времена, когда эти помещения занимал Научно-исследовательский институт экстремальной психологии человека и животных.
Институт не выжил в новых условиях, которые оказались для него чрезмерно экстремальными. Сначала он начал сдавать свои помещения различным фирмам и СП, потом распался на составные части, некоторые отделы тихо вымерли, а часть сотрудников вместе с оборудованием нашла себе другую крышу и переехала куда-то на окраину, в громадное здание из стекла и бетона. Остались фирмы, которые так же энергично начали делить полуприватизированный особняк, как когда-то враждовавшие между собой «человечьи» и «животные» отделы.
Впрочем, то, что происходит на Большой Ордынке сейчас, касается моего брата, а не меня. Я устала от этих войн мышей и лягушек, хватит того, что я присутствовала здесь, когда врачи, психологи, физиологи и чистые биологи воевали за комнаты и переделанные в экспериментальные камеры туалеты с такой страстностью, какую никогда не вкладывали в свою работу.
Я тогда работала здесь сначала секретарем директора, потом — лаборанткой.
Это было не самое лучшее время моей жизни, я только что рассталась с мужем и на некоторое время замкнулась в себе. На работу ходила как автомат. Собственно говоря, я служила здесь только потому, что для института (я училась тогда на вечернем отделении психфака) требовалась справка о работе по специальности, к тому же той малости, что мне платили, хватало на то, чтобы не умереть с голоду и даже изредка покупать себе колготки.
Больше всего я любила проводить здесь зимние вечера, когда сумерки наступали еще днем и приятная полумгла окутывала все дальние закутки.
Я не боюсь темноты, с детства воспринимаю мрак как защиту от злых людей и недобрых духов. Научные сотрудники уходили домой рано, и мне казалось, что весь особняк, со всеми его темными комнатами, зигзагообразными переходами, которые язык не поворачивался назвать коридорами, и узкими скрипучими лестницами, ведущими то ли на третий этаж, то ли на чердак, принадлежит мне и я здесь одна.
