Через некоторое время со мной уже здоровались двое парней из «Фонда Рекки», трое последователей Грофа и парочка экстрасенсов. Это были приятные и умные ребята, и если они мне порой и казались странными, то я держала свое мнение при себе и не пыталась вступать с ними в дискуссии.
Сеанс у Вадима обычно продолжался около часа; после того как Виолетта выходила из кабинета, Вадим нередко приглашал меня зайти к нему — под предлогом того, что ему нужно обсудить со мной какую-то деталь. На самом деле ему было просто приятно со мной общаться.
Я заходила в его кабинет, усаживалась в удобное кресло — классическая психоаналитическая кушетка в этой крохотной комнатке просто бы не поместилась, как, впрочем, и второе кресло, — сам Вадим сидел на жестком стуле. Я как-то в шутку заметила, что лечить страдающих клаустрофобией[7] в этом кабинетике невозможно, скорее она у них тут расцветет пышным цветом, но Вадим почему-то обиделся. Он был еще очень молод — двадцать четыре года — и относился к своей профессии, вернее к своему призванию, всерьез.
И кстати, он был действительно хорошо эрудированным и не по возрасту компетентным психологом. Когда Дорфман прислал нас сюда, я боялась, что Виолетта попадет в руки горе-специалиста, который будет уверять, что все ее беды исходят от бабушки по материнской линии и двоюродного дядюшки по отцовской, и чтобы разрешить ее сегодняшние проблемы, надо вспомнить свои чувства и ощущения в нежном возрасте двух лет. Но, по счастью, у Вадима был уже немалый клинический опыт, и он не ограничивался одним каким-либо методом.
Он начал занятия с Виолеттой с тестов, но не перегружал ее, так что она не потеряла к ним интерес: большую часть времени он с ней просто беседовал, и ей это нравилось. Результаты тестов он, с ее ведома, обсуждал со мной. Они его ужасали: всюду совершенно ясно проглядывала «тенденция к самодеструкции» — «инстинкт смерти», как назвал его Фрейд. Виолетта разрушала себя намеренно и целенаправленно; казалось, ничто в этой жизни не представляло для нее никакой ценности.
Она не видела смысла жизни, а найти его и не пыталась.
Вадим воспринимал это как личную трагедию. Я понимала его: он хотел помочь всем своим пациентам, даже тем, кто этого не хотел. С возрастом это обычно проходит.
— Подумать только, такая красивая, такая умница… И так губить свою жизнь.
— Вадим, не пытайтесь пробить лбом стену, если вам даже удастся, то что вы будете делать в соседней камере? Это не мои слова, а Станислава Ежи Леца.
