Ты бы хоть на мгновение засомневался?
– Нет, наверное…
– Вот и я вскочил с криком «да-да-да-да» и шагнул вперед. Так все и началось. Ладно. – Орлов бросил окурок на мостовую, красный огонек прочертил дугу в темноту и разлетелся от удара о булыжник мелкими искрами. – Тебе пора.
– Но…
– Тебе пора, Сева. Тебя ждут. Если ты решил уйти прямо сейчас – пошли. Если тебе нужно подумать – до восемнадцатого еще море времени. Идешь сейчас?
Севка задумался.
Ему предложили гарантию. Ему предложили возможность существовать, даже если его мир рухнет.
Изменится. Перестанет быть его миром. Он, Всеволод Александрович Залесский, останется жив.
Ведь его почти ничего не связывает с тем миром, если вдуматься. Друзей у него почти нет. Родственников – во всяком случае, тех, о которых он знает, – нет. Нет смысла, нет перспектив, нет надежды… И глупо было бы рисковать собой ради сохранения того мира. Настолько глупо, что каждый разумный человек не стал бы ни на секунду задумываться. Конечно, да, соглашаться.
И немедленно. Потому что этот мир, эта октябрьская Москва, залитая страхом и темнотой, – тоже не его мир. Все вокруг ничуть не похоже на то, как он представлял по книгам и фильмам. Люди… Люди тоже не такие. Раньше Севка честно полагал, что люди, победившие в войне, – другие. Лучше, чем он, сильнее, чище. Они стояли насмерть, были готовы идти на жертвы, ни на секунду не сомневались в том, что победят… А оказалось, что это не так. Не так!
Там, возле дороги, когда пленные отказались от внезапно вернувшейся свободы, Севка впервые почувствовал себя обманутым, и чем дальше, тем больше он понимал, с ужасом чувствовал, что эти люди не могут выиграть такую войну.
Просто не захотят. Не смогут собраться и выстоять. Он смотрел в глаза тех, кого люди комиссара отправляли в тыл к немцам, и не видел в них ничего, кроме тоски и страха. Не мог увидеть ничего, кроме бессилия перед неотвратимостью гибели. И никто даже не пытался скрыть этого – ни курсанты, ни инструкторы.
Да если бы любому из них предложили возможность уйти.
Не сдаться в плен, нет, а просто уйти, исчезнуть, сохранить жизнь – каждый из них согласился бы, как сам Орлов в той роще в двадцать первом году.
– Мне нужно подумать, – сказал Севка неожиданно для себя. – До завтра как минимум.
– Ну, до завтра – так до завтра, – не стал настаивать Орлов. – Время пока ждет. Отсюда идет много воронок наверх. Как только скажешь…
– Я подумаю, – сказал Севка.
И Орлов ушел.
