Только обреченность.
– Гегцог Эпинэ, – стоило спастись от чудовищ и промчаться лунной дорогой, чтобы вновь услышать Карлиона, – где же вы?
У женщины на потолке те же темные, обметанные болью губы, что и у Ворона. Неужели и эта фреска видна всем?
– Эпинэ, вы нам нужны. – Альдо! Надо идти и смотреть. Лэйе Астрапэ, есть вещи, которые нельзя вынести, но не вынести нельзя еще больше. Иноходец поправил перевязь и улыбнулся.
– Вы заметили, какой тут колодец? Я даже растерялся.
– Надо будет взглянуть, – кивнул Альдо. – Айнсмеллер, я жду!
.
..Кипарисовый гроб Октавии был отделан пластинами слоновой кости, которые украшали тончайшие гравировки. На крышке чудом уцелел букет иссохших лилий. Нет, не уцелел, прозрачные лепестки посерели, съежились, рассыпавшись серебристой пылью, но морисский кипарис пережил века и был по-прежнему крепок. Рабочие подняли тяжелую крышку с трудом. Взметнулся клуб благовонной пыли; пряный, горький аромат кружил голову, заставляя отступать. Кто-то задыхался, кто-то оглушительно кашлял, сбоку от Робера раздался шум – Арчибальд Берхайм потерял сознание и рухнул прямо на каменный пол.
"
"Гибкие лозы оплетают невысокую стену. Перистые бархатистые листья, багряные, словно старое вино, соцветия. Жара наполнена звоном цикад и дальним ржаньем. Вечером нужно ждать бури, но сейчас тихо, слишком тихо.
– Ты спрашивал, – смеется Тэргеллах, – вот она. Жизнь после смерти, смерть после жизни.
– Красота не может быть смертью, – будь что будет, он тронет дрожащие лепестки, – они слишком похожи на алые ройи, чтоб быть цветами.
– Пока они живы, они безопасны, – рука мориска касается цветочной грозди, – они защищают свою жизнь своей же смертью...
– Уходите! – услышал собственный голос Робер. – Это понсонья... Ею нельзя долго дышать.
Откуда он это знает? Неважно, главное, знает.
– Это яд? – взвизгивает кто-то, кажется, Ванаг. – Яд?
– Яд, – подтверждает Спрут. – Мориски пользуются цветами понсоньи при бальзамировании. Запах держится несколько дней.
– Выходите, – бросает сюзерен.
– Быстрее!
– Мой король, – конечно же, это Ричард, – я не уйду раньше вас.
– Уйдешь, – глаза Альдо побелели, – это приказ!
Первым на лестнице оказался Кавендиш, кто был вторым, Робер не заметил. Голова кружилась, волосы трепал горький ветер, били в землю рогатые молнии, и несся, несся к черной башне золотой осенний жеребец.
– Робер! – Альдо? Чего ему надо? – Идем, все уже наверху.
– Как скажешь, – кивнул Робер, поднимая глаза. Синеглазая путница исчезла.
